Опыт о человеке (стр. 32 )

Это становится особенно ясно при рассмотрении мето­дов классификации, используемых в различных языках, в частности, принадлежащих различным лингвистическим типам. Классификация — фундаментальная черта челове­ческой речи. Сам акт деноминации зависит от процесса классификации. Дать имя предмету или действию — значит отнести его к некоторому классу понятий. Если бы это от­несение предписывалось самой природой вещей, оно было бы единым и единообразным. Однако имена, которые ис­пользуются в человеческой речи, невозможно истолковать одним неизменным способом. Они не относятся к субстан­циальным вещам, независимым, самостоятельно существую­щим сущностям. Скорее, они определяются человеческими интересами и целями. Но ведь эти интересы неустойчивы и непостоянны. Однако эти классификации в человеческой речи не случайны: они основаны на некоторых постоянных и повторяющихся элементах нашего чувственного опыта. Без

таких повторений у наших лингвистических понятий не было бы никакой точки опоры, никакого фундамента. Однако со­четание и отбор перцептивных данных зависят от свобод­ного выбора рамок референции. Конечно, не существует жесткой и заранее раз и навсегда установленной схемы, со­гласно которой происходит расчленение и подрасчленение нашего опыта. Даже в родственных и близких по общей структуре языках мы не находим одинаковых имен. Еще Гумбольдт подчеркивал, что в греческом и латинском языках термины, обозначающие луну, не выражают одинаковые за­мысел и понятие, хотя и относятся к тому же самому объ­екту. Греческий термин (men) обозначает функцию луны “измерять” время; латинский термин (luna, luc-na) обозна­чает лунный свет или блеск. Очевидно, что здесь внимание направляется и сосредоточивается на двух совершенно раз­ных чертах объекта. Однако сам акт концентрации и сосре­доточения в обоих случаях один и тот же. Имя объекта не претендует на выражение его природы, оно не направлено на то, чтобы быть его (pwei ov, давать нам истину вещи. Функция имени всегда ограничивается тем, чтобы подчерк­нуть отдельные аспекты вещи, и именно этим ограничением, обозначением пределов определяется ценность имени. функция имени вовсе не в том, чтобы исчерпывающе соот­нести имя с конкретной ситуацией, а как раз в том, чтобы отобрать, выделить только один какой-то аспект. Выделение этого аспекта — вовсе не негативный, а позитивный акт. Ибо в акте именования мы отбираем из множества рассе­янных чувственных данных некоторые устойчивые центры восприятия. Эти центры не совпадают с центрами логической или научной мысли. Термины обыденной речи измеряются иными стандартами, нежели те, что выражают научные по­нятия. При сравнении обыденной речи с научной термино­логией всегда выявляется некоторая неточность, туманность; почти все слова обыденной речи столь неотчетливы и не­определенны, что не проходят испытание логическим ана­лизом. Однако вопреки этому неизбежному и неустранимо­му недостатку наши обыденные термины и названия — важ­ные вехи на пути к научным понятиям, концептам: именно в этих терминах мы впервые получаем объективную или тео­ретическую точку зрения на мир. Такая точка зрения не про­сто “дана”: это результат конструктивных интеллектуальных усилий, который не может быть достигнут без постоянного содействия языка.

Вместе с тем эту цель нельзя достичь разом: подъем к высшим уровням абстракции, к более общим и всеохваты­вающим именам и идеям — тяжелая и трудоемкая задача. Анализ языка снабжает нас богатым материалом для изу­чения мыслительных процессов, которые в конечном счете приводят к решению этой задачи. Человеческая речь раз­вертывается, эволюционирует от сравнительно конкретного ко все более абстрактному состоянию. Первые названия всегда конкретны: они относятся к пониманию отдельных фактов или действий. Все оттенки и нюансы нашего кон­кретного опыта описываются детально и обстоятельно, но они не включаются в общий род. В работе Хаммер-Пургшталя перечисляются все названия аравийского верблюда. Не менее пяти-шести тысяч терминов используются для этого описания, но ни один из них не дает общего биологического понятия. Все эти термины фиксируют конкретные детали, от­носящиеся к форме, величине, цвету, возрасту, походке жи­вотного42. Эти подрасчленения весьма далеки от какой-либо научной или систематической классификации — они служат совсем иным целям. Во многих языках американских индей­ских племен обнаруживается поразительное разнообразие терминов для обозначения отдельных действий, например, ходьбы или нанесения ударов. Такие термины по отношению друг к другу находятся скорее в отношении противопостав­ления, чем соподчинения. Удар кулаком нельзя описать теми же терминами, что и удар ладонью, удар же, нанесенный оружием, требует другого названия, чем удар кнутом и роз­гой43. В своем описании языка бакаири — разговорного на­речия индейского племени в Центральной Бразилии — Карл фон Штейнен сообщал, что каждый вид попугаев или паль­мовых деревьев имел здесь свое отдельное название, тогда как общих названий для выражения рода “попугай” или “пальма” не было. “Бакаири, — утверждал он, — так по­глощены множеством частных понятий, что у них нет ника­кого интереса к общим характеристикам. Они подавлены обилием материала и не могут экономно управиться с ним. Денег (новых слов и выражений) у них немного, но при том они скорее богачи, чем бедняки”44. Так что в действитель­ности не существует единого способа для определения бо­гатства или бедности того или иного наречия. Каждая клас­сификация вызывается и направляется особыми потребнос­тями, а эти потребности, конечно, варьируются сообразно с условиями человеческой социальной и культурной жизни. В первобытных цивилизациях интерес к конкретным и част­ным аспектам вещей по необходимости преобладает. Чело­веческая речь всегда соответствует тем или иным формам человеческой жизни и соизмерима с ними. Интерес к “уни­версалиям” не только невозможен, но и не нужен индей­скому племени. Его членам достаточно — и это гораздо более важно — различать некоторые видимые и осязаемые черты объектов. Во многих языках круглые вещи нельзя рас­сматривать так же, как квадратные или продолговатые, ибо они принадлежат различным родам, для различения кото­рых используются особые языковые средства, например приставки. В языках семейства банту до двадцати классов существительных. В языках американских индейских пле­мен, например алгонкинцев, некоторые предметы относятся к одушевленному роду, другие — к неодушевленному. Не­трудно догадаться, что такое различение очень интересно и жизненно важно для первобытного разума, и легко понять, почему так происходит. Это яркое различие действительно поражает нас гораздо сильнее, чем то, что зафиксировано в наших абстрактных логических именах классов. Тот Же самый постепенный переход от конкретных к абстрактным названиям можно исследовать на материале названия ка­честв вещей. Во многих языках обильно представлены на­звания цветов. Каждый отдельный оттенок данного цвета имеет свое особое имя, тогда как наши общие термины — голубой, зеленый, красный и т.д. — отсутствуют. Названия цветов варьируют в зависимости от природы объектов: одно слово, обозначающее серый цвет, может быть использова­но, когда речь идет о шерсти или гусе, другое — о лошадях, третье — о скоте, и, наконец, совсем иные — когда речь идет о волосах человека и некоторых животных45. То же от­носится и к категории числа: различные числительные пред­назначены для соотнесения с различными классами объек­тов46. Восхождение к универсальным понятиям и категориям происходило, таким образом, очень медленно в развитии че­ловеческой речи, но каждый новый шаг в этом направлении вел к более глубокому охвату, к лучшей ориентации и организации мира наших восприятий.

 

Примечания

1 Muller F.Max. Contributions to the Science of Mythology. L.: Loncmans, Green & Co, 1897. I, 68 ss; Lectures on the Science of Religion. N.Y.: Charles Scribner's Sons, 1893. P. 118 s.

2 См. выше, гл. VII.

'См.: Ogden C.K., Richards I.A. The Meaning of Meaning. N.Y., 1923. (5th ed. N.Y., 1938)

4 Empedocles. Fragment 335. See: Burnet John. Early Greek Philosophy. London; Edinburgh: A. & C.BIack, 1892. Bk. II. P. 232.

5 См.: Pott A.F. Etymologische Forschungen aus dem Gebiete der indo-germanischen Sprachen, 1833 ff.

6 См.: Schleicher A. Die Darwinsche Theorie und die Sprachwissenschaft. Weimar, 1873.

7 См. точки зрения В.Кёлера и Г.Ревеса, цитированных выше (гл. III).

8 Впервые эта теория была выдвинута Есперсеном в кн.: Jespersen. Progress in Language. L., 1894; Idem. Language, its Nature, Development and Origin. L.,; N.Y., 1922. P. 418, 437 ss.

9 Laguna Grace de. Speech. Its Function and Development. New Haven;

Yale University Press, 1927. P. 260 s.

10 Gardiner A/on H. The Theory of Speech and Language. Oxford, 1932. P. 118s.

11 Paul H. Prinzipien der Sprachgeschichte. Halle, 1880. Кар. I. (Русск. пер.: Принципы истории языка. М., 1960. Гл. 1.)

12 Bloomfield L. Language. N.Y.: Holt & C., 1933. P. 17 ss.

13 Humboldt's Gesammelte Schriften. Berlin: Academie. Vol. VII, Pt. I. (Berlin, 1836—1839).

14 Humboldt. Op. cit. P. 46 f. Более подробный очерк теории Гумбольд­та дан в моей Philosophic der symbolischen Formen, I, 98 ff.

15 См., например: Jespersen J.O. The Philosophy of Grammar. N.V.: Holt & Co., 1924. P. 30 s.

16 См.: Haldane J.B.S. The Causes of Evolution. N.Y.; London, 1932.

17 См. опубликованные посмертно лекции Фердинанда де Соссюра под заглавием “Cours de linguistique generale”. Paris, 1915; (2""' ed. 1922). (См. русск. перев. в кн.: де. Труды по языкознанию. М., 1977.)

18 Dber die Sprache und Weisheit der Inder. 1808.

19 Эта программа была развита, например, О.Остгофом и К.Бругманом в “Морфологических исследованиях” (Osthoff H., Brugmann К. Mo'pholo-gische Untersuchungen. Leipzig, 1878). Подробнее см.: Bloomfield. Op. cit. Chaps. I, XX, XXI.

20 “Следует изучать, — писал В.Брёндаль, формулируя программу этого нового структурализма, — условия лингвистических структур, отли­чать в фонологических и морфологических системах то, что возможно, от того, что невозможно, случайное от необходимого”. Brondal V. Structure et variabilite des systeme morphologiques // Scientia. Aout. 1935. P. 119. По­дробнее о проблемах и методах современного лингвистического структура­лизма см. статьи, опубликованные в “Трудах Пражского лингвистического кружка” (Travaux du cercle linguistique de Prague, 1929 ff., особенно: