Опыт о человеке (стр. 30 )

С совершенно другой стороны подошел к проблеме со­временный структурализм, развитый в трудах Трубецкого68* и Пражского лингвистического кружка. Структурализм не отказывается от надежды найти “необходимость” в явлени­ях человеческой речи: более того, он подчеркивает эту не­обходимость, настаивает на ней. Но структурализм по-но­вому определяет само понятие необходимости, понимая его скорее в телеологическом, чем в каузальном смысле. Язык — не простой агрегат звуков и слов, это система. С другой стороны, его систематический порядок не может быть описан в терминах физической или исторической при­чинности. Каждая отдельная идиома имеет свою собствен­ную структуру одновременно и в формальном, и в матери­альном смысле. При исследовании фонем различных языков обнаруживаются различные типы, которые нельзя подвести под единую форму и жесткую схему. В наборе этих фонем различные языки проявляют собственные своеобразные ха­рактеристики. И тем не менее между фонемами данного языка могут быть обнаружены четкие взаимозависимости, пусть не абсолютные, а относительные, гипотетические, а не аподиктические. Мы не можем вывести их a priori из общих логических правил — мы должны полагаться на наши эм­пирические данные. Однако даже эти данные внутренне со­гласованы, раз, обнаружив некоторые основополагающие данные, можно вывести из них другие, неизменно с ними связанные. “II faudrait etudier les conditions de la structure linguistique, distinguer dans les systemes phonologiques et morfologiques ce qui est possible de ce qui est impossible, Ie contingent du necessaire”20.

Приняв такую точку зрения, придется даже материаль­ную основу человеческой речи, даже звуковые явления изу­чать новым способом, под другим углом зрения. В самом деле, уже нельзя считать, что существует только материаль­ная основа. Различие между формой и материей оказалось искусственным и неадекватным действительности. Речь — неразложимое единство, не поддающееся делению на два независимых фактора — форму и материю. Именно этот принцип отличает новую фонологию от первых типов фо­нетики. В фонологии мы изучаем не физические, а значимые звуки. Лингвистика интересуется не природой звуков, а их

семантической функцией. Позитивистские школы XIX в. хра­нили убеждение, что фонетика и семантика требуют раз­дельного изучения с помощью различных методов. Звуки речи рассматривались как только физические явления, ко­торые могли быть описаны и действительно описывались в терминах физики или физиологии. С общей методологичес­кой точки зрения младограмматиков такая концепция была не только понятной, но и необходимой: ведь их основной тезис — тезис, что фонетические законы не допускают ис­ключений, — базировался на допущении, что фонетические изменения не зависят от нефонетических факторов. Ведь фонетические изменения — не что иное, как изменения артикулярного навыка: они затрагивают фонему в каждом слу­чае, независимо от природы той специфической языковой формы, в которой фонема встречается. Такого дуализма нет в современной лингвистике. Фонетика теперь уже не само­стоятельное исследовательское поле, а часть раздела самой семантики: ведь фонема не физическая единица, а единица значения. Ее можно определить как “наименьшую различи­тельную звуковую единицу”. Среди огромного числа звуко­вых особенностей высказывания некоторые такие особен­ности являются значимыми, поскольку они используются для выражения различий в значениях, тогда как другие надинстинктивны. Каждый язык обладает системой фонем, звуков-смыслоразличителей. В китайском языке изменения в высо­те звука — одно из наиболее важных средств изменения в значении слов, в то время как в других языках такое из­менение лишено значимости21. Из неопределенного множе­ства возможных физических звуков каждый язык отбирает ограниченное число звуков — своих фонем. Однако отбор происходит не на случайной основе — ведь фонемы состав­ляют согласованное целое. Их можно свести к общим типам, к некоторым фонетическим образцам22. Эти фонетические образцы — самые устойчивые и характерные черты языка. Сепир подчеркнул тот факт, что каждый язык имеет четкую тенденцию к сохранению в неприкосновенности своих фо­нетических схем: “Мы должны приписать главные соответ­ствия и расхождения лингвистических форм — фонетичес­ких образцов и морфологии — автономному существованию и развитию языка, а не усложняющему действию единичных, рассеянных черт, теснящихся то там, то здесь. Язык — это, вероятно, наиболее самодостаточное, самое устойчивое из всех социальных явлений. Его легче вообще уничтожить, чем разложить на отдельные формы”23.

Очень трудно, однако, ответить на вопрос, что же в дей­ствительности значат эти “отдельные формы” языка. Стал­киваясь с этим вопросом, необходимо решить одну дилемму:

приходится избегать двух крайностей, двух радикальных ре­шений, каждое из которых неадекватно ситуации. Если тезис, согласно которому каждый язык имеет свои особые формы, означает, что нет нужды рассматривать какие бы то ни было общие черты человеческой речи, то окажется, что сама мысль о философии языка — воздушный замок. На это, однако, можно возразить, что с эмпирической точки зрения не так важно существование общих черт, как их чет­кая фиксация. В древнегреческой философии сам термин “Логос” внушал и определял мысль об изначальном тож­дестве актов речи и мысли. Грамматика и логика понимались как две различные области знания с одним и тем же пред­метом. Даже современные логики, в других отношениях очень далеко отошедшие от классической аристотелевской логики, в этом вопросе держатся того же самого мнения. Джон Стюарт Милль69*, основатель “индуктивной логики”, утверждал, что грамматика — элементарнейшая часть логи­ки, поскольку с нее начинается анализ мыслительного про­цесса. Согласно Миллю, принципы и правила грамматики — средства, с помощью которых формы языка приходят к со­ответствию с универсальными формами мысли. Милль, од­нако, не довольствовался и этим. Он утверждал даже, что определенная система частей речи — система, выведенная из латинской и греческой грамматик, — имеет общую объ­ективную значимость. Различие между разными частями речи, между падежами существительных, наклонениями и временами глаголов, а также функциями причастий было ис­толковано Миллем как различие в мысли, а не только в сло­вах. “Структура каждого предложения, — заявлял он, — урок логики”24. Последующее развитие лингвистических ис­следований делало эту позицию все более несостоятельной. Ведь уже вполне общепризнано, что система частей речи не имеет фиксированного и неизменного характера, что она различна в разных языках. Обнаружилось, кроме того, что даже в тех языках, которые вышли из латыни, есть много таких черт, которые не могут быть адекватно выражены в терминах и категориях латинской грамматики. Изучающие французский язык часто бывают поражены тем, что фран­цузская грамматика могла бы приобрести совсем иную форму, если бы не была написана последователями Аристотеля. При этом утверждают, что применение схем латинской грамматики к английскому или французскому языкам привело в результате к серьезным ошибкам и показало наличие серьезных препят­ствий к беспредпосылочному описанию лингвистических фе­номенов25. Многие грамматические различения, которые мы считаем фундаментальными и необходимыми, теряют свое значение или по крайней мере становятся неочевидными, как только мы начинаем исследовать языки, отличные от ин­доевропейских. Утверждение, что должна существовать оп­ределенная и единая система частей речи, которая рассмат­ривалась бы как необходимая составляющая рациональной речи и мысли, оказалось иллюзией26.

Все это доказывает с необходимостью, что нужно от­казаться от старого понятия “общей и рациональной грам­матики”, общей грамматики, основанной на рациональных принципах: необходимо лишь переопределить это понятие, придать ему новый смысл. Втискивать в прокрустово ложе единой системы частей речи все языки — заведомо напрас­ное дело. Многие современные лингвисты идут так далеко, что возражают против самого термина “общая грамматика”, полагая, что такая грамматика — это скорее идол, чем на­учный идеал27. Такая бескомпромиссно радикальная уста­новка разделяется, однако, не всеми, кто изучает эту сферу. Потребовались серьезные усилия, чтобы поддержать и за­щитить концепцию философской грамматики. Отто Есперсен написал книгу, специально посвященную философии грам­матики, где пытался доказать, что вне, помимо, над синтак­сическими категориями, которые зависят от структуры каж­дого языка в его данном состоянии, существуют некоторые категории, которые не зависят от более или менее случай­ных факторов в существующих языках. Они универсальны, т.е. применимы ко всем языкам. Есперсен предложил назы­вать эти категории “понятийными” и считал задачей грам­матики исследование в каждом случае отношения между по­нятийными и синтаксическими категориями. Той же точки зрения придерживались и другие исследователи, например, Ельмслев и Брёндаль28. Согласно Сепиру, каждый язык со­держит необходимые и обязательные категории наряду с другими, более случайного характера29. Идея общей, или философской грамматики, следовательно, отнюдь не лиша­ется своего значения с развитием лингвистических исследо­ваний, хотя и нельзя надеяться на то, что такая грамматика будет создана теми простыми средствами, которые исполь­зовались в первых попытках ее осуществления. Человечес­кая речь выполняет не только универсальную логическую за­дачу, она выполняет и социальную задачу, которая зависит от специфических социальных условий данного языкового сообщества. Не может быть, следовательно, идентичности, однозначного соответствия между грамматическими и логи­ческими формами. Эмпирический и описательный анализ грамматических форм ставит иную задачу и ведет к другим результатам, чем структурный анализ, каким он предстает, например, в работе Карнапа “Логический синтаксис языка”70*.

 

3.

Чтобы отыскать ариаднину нить, которая провела бы нас через сложный и запутанный лабиринт человечес­кой речи, можно действовать двояко: искать либо ло­гический и систематический, либо хронологический и гене­тический порядок. Во втором случае пытаются проследить путь от индивидуальных идиом и различных лингвистических типов до сравнительно простых и аморфных языковых ста­дий. В XIX в. такие попытки часто предпринимались лингвис­тами, тогда ходячим стало мнение, что человеческая речь до того, как она достигла своей теперешней формы, прошла через ступень, на которой не было определенных синтакси­ческих или морфологических форм. Языки складывались из простых элементов, из односложных корней. Такую точку зрения предпочитали романтики. 71* предложил теорию, согласно которой язык развился из изначально не­организованного аморфного состояния. Начиная с этой ста­дии он последовательно переходил к другой, более совер­шенной — к изолирующей, агглютинативной, флективной стадиям. Флективные языки, согласно Шлегелю, — это пос­ледний шаг в этой эволюции, это подлинно органичные языки. Полный дескриптивный анализ в большинстве случа­ев разрушал иллюзии, на которых основывались эти теории. В случае с китайским языком, который приводят в пример, говоря о языках с односложными корнями, очень вероятно,