Опыт о человеке (стр. 54 )

Если от мифологии и религии перейти к языку, то здесь в другой форме обнаружится тот же основной процесс. Язык — одна из наиболее консервативных сил в человечес­кой культуре. Ведь без такого консерватизма он не мог бы обеспечить выполнение своей главной задачи — общения. Коммуникация требует строгих правил. Языковые символы и формы должны быть устойчивы и неизменны, чтобы со­противляться разлагающему и разрушающему воздействию времени. Тем не менее фонетические и семантические из­менения в развитии языка имеют не только случайный ха­рактер: они неотъемлемые и необходимые условия этого развития. Одна из главных причин этого постоянного изме­нения — то, что язык должен передаваться от поколения к поколению. Эта передача не может происходить путем простого воспроизведения неизменных устойчивых форм. Процесс усвоения языка всегда включает активную и про­дуктивную установку. Даже детские ошибки очень характер­ны в этом отношении. Они ведь происходят вовсе не от не­достатка памяти или способности воспроизвести услышан­ное. И это лучшее доказательство активности и самопроиз­вольности в действиях детей. Уже на сравнительно ранней стадии развития ребенок приобретает чувство общей струк­туры родного языка, не обладая, конечно, еще абстрактным знанием лингвистических правил. Он применяет слова и вы­ражения, которых никогда не слышал и в которых делает морфологические и синтаксические ошибки. Но именно в этих попытках проявляется живое детское чувство аналогии. Именно этим ребенок доказывает свою способность схва­тывать форму языка, а не просто воспроизводить его ма­терию. Переход языка от поколения к поколению ни в коем случае нельзя поэтому сравнивать с простым переходом собственности на материальную вещь, когда меняется не ее природа, а только владелец. В “Принципах истории языка” Герман Пауль особо подчеркивал этот момент. Он показал на конкретных примерах, что историческое развитие языка в большой мере зависит от этих медленных и постоянных изменений, которые происходят при передаче слов и грам­матических форм от родителей к детям. Согласно Паулю, этот процесс следует рассматривать как одну из главных причин явления звуковых сдвигов и семантического изме­нения4. Всюду здесь ощущается очень четко наличие двух различных тенденций — к сохранению и к обновлению, омоложению языка. Вряд ли можно, однако, говорить о противоборстве этих двух тенденций. Они находятся в рав­новесии как два совершенно необходимых элемента и ус­ловия жизни языка.

Новый аспект той же проблемы предстает перед нами в развитии искусства. Здесь, однако, второй фактор — ори­гинальность, индивидуализация, творческая способность, по-видимому, явно преобладает над первым. В искусстве не приходится довольствоваться повторением или воспроизве­дением традиционных форм. Мы чувствуем новые требова­ния, вводим новые критерии оценок. “Mediocribus esse po-etis поп di, поп homines, поп concessere columnae”, — го­ворил Гораций в “Науке поэзии” (“поэту посредственных строчек ввек не простят ни боги, ни люди, ни книжные лавки!”)*. Безусловно, даже и здесь традиция продолжает

* Перевод .

 

играть первостепенную роль. Как и в случае с языком, одни и те же формы передавались от поколения к поколению. Одни и те же мотивы в искусстве появляются снова и снова. И тем не менее каждый великий художник в некотором смысле создает новую эпоху. Это начинаешь понимать, когда сопоставляешь обыденную речь с поэтическим язы­ком. Никакой поэт не может создать совершенно новый язык. Он должен применять слова и следовать правилам того же языка. При всем том, однако, поэт создает не толь­ко новые обороты речи, но и новую жизнь. Слова в поэ­зии — не только означающие в абстрактном смысле, это не просто указатели, которыми обозначают некий эмпири­ческий объект. Нет, здесь мы встречаемся со своего рода преображением всех наших обыденных слов. Каждый стих Шекспира, каждая строфа Данте или Ариосто, каждое ли­рическое стихотворение Гёте имеют особенное звучание. Лессинг говорил, что украсть стих у Шекспира также невоз­можно, как дубинку у Геркулеса. Но что еще более пора­зительно, так это то, что великий поэт никогда не повторяет себя. Сам Шекспир говорит языком, дотоле никогда неслы­ханным, — каждый шекспировский персонаж разговаривает своим собственным, только ему присущим языком. У Лира и Макбета, у Брута или Гамлета, у Розалинды или Беатриче звучит свой особенный язык — зеркало их неповторимых душ. Таким образом, только поэзия способна выразить все эти бесчисленные нюансы, эти тонкие оттенки чувств, не поддающиеся никаким другим средствам выражения. Если развивающийся язык нуждается в постоянном обновлении, то для этого нет лучшего и более глубокого источника, чем поэзия. Великий поэт всегда оставляет четкий след, вполне определенный отпечаток в истории языка. После смерти Данте, Шекспира, Гёте итальянский, английский, немецкий языки стали не такими, какими они были до рождения этих великих поэтов.

В эстетических теориях всегда ощущалась и выражалась разница между сохраняющими и производящими, консерва­тивными и продуктивными силами, от которых зависит про­изведение искусства. Напряженность и конфликт между тео­риями подражания и вдохновения существовали во все вре­мена. Первыми утверждалось, что произведение искусства должно судить сообразно с постоянными и неизменными правилами или классическими образцами. Вторыми отвер­гались какие бы то ни было стандарты или законы красоты, ибо красота уникальна и неповторима, это творение гения. Именно эта концепция в результате длительной борьбы с теориями классицизма и неоклассицизма стала преобладаю­щей и проложила пути к нашей современной эстетике. “Гений, — писал Кант в “Критике способности сужде­ния”, — это прирожденные задатки души (ingenium), через которые природа дает искусству правила”. Это “.талант создавать то, для чего не может быть дано никакого опре­деленного правила, что можно изучить по какому-нибудь правилу; следовательно, оригинальность должна быть пер­вым свойством гения”. Эта форма оригинальности — пре­рогатива и отличие искусства, она не может быть распро­странена на другие области человеческой деятельности. “Природа предписывает через гения правило не науке, а ис­кусству, и то лишь в том случае, если оно должно быть изящным искусством”. Можно, конечно, говорить о Ньютоне как о научном гении, но в этом случае только метафори­чески. “Так, вполне можно изучить все, что Ньютон изложил в своем бессмертном труде о началах натуральной фило­софии, хотя для того, чтобы придумать такое, потребовался великий ум; но нельзя научиться вдохновенно сочинять стихи, как бы подробны ни были все предписания для сти­хотворства и как бы превосходны ни были образцы его”5.

И в самом деле, отношение между субъективностью и объективностью, индивидуальностью и универсальностью различны в произведении искусства и в произведении уче­ного. Правда, великое научное открытие тоже несет на себе печать духовного своеобразия автора. В таком открытии за­печатлены не только новый объективный аспект вещей, но и склад ума, и даже стиль его автора. Но все это имеет только психологическую, а не системную значимость. В объ­ективном содержании науки эти черты индивидуальности предаются забвению и исчезают, ибо одна из главнейших целей науки — устранение всяческих личностных и антро­поморфных элементов. Наука, по словам Бэкона, стремится понять мир “ex analogia universi”, а не “ex analogia hominis”6.

Человеческую культуру в ее целостности можно описать как процесс последовательного самоосвобождения челове­ка. Язык, искусство, религия, наука суть различные стадии этого процесса. В каждом из них человек проявляет и испытывает новую возможность — возможность построения своего собственного “идеального” мира. Философия не может не принимать участия в поиске основополагающего единства в этом идеальном мире. Нельзя, однако, путать это единство с простотой. Нельзя пройти мимо напряжений и трений, резких различий и глубоких конфликтов между этими различными способностями человека. Ведь они не сводимы к общему знаменателю: они разнонаправлены и подчинены различным принципам. Но эта множественность и несопоставимость не означают несогласованность и дис­гармоничность: все эти функции восполняют и дополняют друг друга, каждая из них открывает новый горизонт и по­казывает новый облик человечества. Диссонантное само на­ходится в гармонии с собой. Противоположности не взаи-моисключают, а взаимообусловливают друг друга: “возвра­щающаяся к себе гармония, как у лука и лиры”.

 

Примечания

1 Heroclitus. Fragment 51 in- Diels, Die Fragmente der Vorsokratiker (5th ed.). Engl. Charts M.Bakewell. Source Book in Ancient Philosophy. N.Y., 1907. P. 31. (См.: также: Материалисты древней Греции, М., 1955. С. 45. Ср.: “они не понимают, как враждебное находится в согласии с собой:

перевернутое соединение (гармония), как лука и лиры” — Фрагменты ран­них греческих философов. М., 1989. С. 199).

2 Idem. Fragment 54. (Ср.: сТайиая гармония лучше явной” — фраг­менты С. 192).

3 Подробнее см. выше, гл. VII, с. 541 и след.

4 Paul H. Prinzipien der Spradigesehichte. (4th ed. 1909). S. 63.

5. Kant. Critique of Judgement, sees. 46, 47. Engl. J.H.Bernard (London, 1892). P. 188—190. ( Критика способности суждения. § 46—47 // Соч.: В 6 т. Т. 5. С. 323—324.)

6 Новый Органон. Кн. I. Аф. XLI. (Соч. Т. 2. С. 19.)

 

Комментарии

 

Эрнст Кассирер. Опыт о человеке. Перевод с англ. яз. выполнен по изданию: Cassirer Е. An Essay on Man: An Introduction to a Philosophy of Human Culture. New Haven: Yale U. P., 1945 [1st ed. — 1944]. 340 p. Учтены также особенно важный немецкий, а также француз­ский переводы: Cassirer Ernst. Versuch uber den Menschen- Einfuhrung in eine Philosophic der Kultur. Frankfurt a/M.: S.Fischer, 1990. 346 S.; Cassirer Ernst. Essai sur I'homme /Trad. par N.Massa. P.: Ed. de Minuit, 1975. 336 p.

Комментарии написаны .

 

Несмотря на то, что Кассирером в “Предисловии” подробно описаны обстоятельства создания книги, некоторые не упомянутые автором детали важны не только для ее непосредственного понимания, но и для понимания той необычайной популярности, которая сделала “Опыт о человеке” самым читаемым пособием для знакомства с европейской философией и культу­рологией — по существу первым философским бестселлером: эта книга не­сколько десятилетий была одним из самых популярных учебников по фи­лософии для американских, а позднее (с переводом на немецкий язык) и для европейских читателей-интеллектуалов.