Роберт Слейтер Сорос (стр. 10 )

Сорос так и не признался, что же заставило его снова оставить писательство. Он упорно молчал и о том, показал ли он книгу кому-нибудь из издателей. Он отметил только, что нашел книгу «несовершенной», поэтому она так и не вышла в свет.

Итак, Сорос снова «делал деньги» на Уолл-стрит. Однако музы не навсегда покинули его. Впоследствии основные идеи, изложенные им в небольшой неопубликованной книжке, всплыли в других опусах, которые ему удалось издать.

В 1963 году Сорос стал работать в «Арнольд энд Блейхредер» — одной из ведущих американских фирм в области инвестиций за рубежом. Основанная в начале XIX века в Дрездене, она уходила корнями в Европу. Работодатель Сороса, Стивен Келлен, говорил с явным европеским акцентом, как и другие сотрудники. Хотя вывески гласили, что Сорос находится на Уолл-стрит, иногда ему казалось, что он заблудился и вернулся в Европу.

Келлен высоко оценил Сороса с самого нача­ла. «Я всегда надеялся, что не ошибусь в выборе сотрудника, но он явно обладал выдающимися способностями ».

В качестве аналитика Сорос поначалу рабо­тал в основном с иностранными акциями. Его широкие связи в Европе и умение общаться на нескольких языках, включая немецкий и французский, очень пригодились ему для успешной работы в этой области.

Арбитраж требует знаний и смелости, но большинство американских торговцев, замкнутых и нежелающих расширять свои горизонты, не обладали ни тем, ни другим. Другое дело Джордж Сорос. Американцы предпочитали про­давать акции американских фирм. По крайней мере, они могли выговорить их названия. Евро­пейские названия им никак не давались. А Сорос не только без запинки их произносил, но и знал хозяев этих компаний.

В 1967 году он стал директором исследова­тельского отдела фирмы. Желая проявить себя на новой родине, Сорос испытывал немалые не­удобства в общении с коллегами. Один из них, пожелавший остаться неизвестным напомнил о привычке Сороса присваивать себе все похвалы за удачные сделки и перекладывать на других вину за неудачные.

Эдгар Астер, ныне лондонский партнер Со­роса, в 60-е годы знал его как скрытного парня со сложным характером. «Все видели, что он умен, способен, мыслит очень четко — и очень самоуверенно. Чувствовалось, что он и впрямь незаурядная личность. Но он был застенчив. Никогда не знаешь, что он думает на самом деле. Он отличный психолог. Очень восприимчив... Он застенчив, поэтому живет бел претензий. Не желает, чтобы другие узнали, каков он на самом деле. Часто высказывает ради красного словца; парадоксальные суждения. Нередко вещает от­кровенную чушь с важным видом. Иногда просто говорит сам с собой. Трудно такого любить».

Малоприятный, но чрезвычайно тонкий ин­вестиционный аналитик. Артур Лернер, работавший с ним в 60-е у «Арнольда энд Блейхреде-ра», вспоминает общение с Соросом в те годы, Окончив Колумбийский университет, Лернер по­ступил на работу в исследовательский отдел «Бэнк оф Нью-Йорк» в 1964 году. Там он занимался фирмами по производству грузовиков. Случилось так, что Сорос, работавший там же банков­ским брокером, зашел к Лернеру и его боссу, Майку Данко, обсудить, какие акции стоит покупать. По словам Лернера, Сорос умудрялся все время уводить беседу от узкой темы грузовиков к « гло­бальным проблемам». Джордж всегда мыслил ши­роко и драматично.

Удачный бизнес с иностранными акциями при­дал Соросу больше уверенности в себе. Он стал подумывать об открытии собственного инвести­ционного фонда — и пытаться заработать деньги и для других.

ГЛАВА 6

Очарованный хаосом

Со студенческих времен в Лондоне начала 50-х Джорджа Сороса волновал вопрос о том, как устроен этот мир. Тогда он наде­ялся не только обдумать коренные вопросы бытия, но и внести ощутимый вклад в сокровищницу человеческих знаний.

Его наставник Карл Поппер вдохновлял его и дальше мыслить так же широко, разрабатывать всеобщую философскую систему. Она могла бы облагодетельствовать и все человечество и тех, кому удалось со постичь. По словам его давнего друга Байрона Вина, Сорос пришел к выводу, что «чем лучше удастся определить свою цель с помощью теории, тем проще достигнуть ее на практике».

Иногда интерес Сороса к философии приводил его к более осязаемому вопросу об устройстве финансовых рынков. Но для уяснения его теории о рынках придется начать с общей теории Сороса о жизни и человеческом обществе. Одно слово является ключевым для его образа мышления — ощущения.

Многие люди задают себе одинаковые вопросы: что же такое жизнь? для чего я живу? как устроен окружающий меня мир — большой мир, вроде Вселенной, Разума, Человечества? Человек задается подобными вопросами, как правило, раз или два, а потом живет своей обычной жизнью, занимаясь житейскими проблемами, вроде содержания семьи, зарабатыванпя на жизнь, и забывает об ожидаемых ответах.

Однако для философов ответы на подобные вопросы являются делом всей жизни. А Джордж Сорос стремился стать философом. Вряд ли интерес Сороса к философии был вызван каким-то определенным событием; он жил в нем с раннего детства. В предисловии к своей книге «Алхимия финансов», изданной в 1987 году, Сорос пишет: «С тех пор, как я осознал сам факт своего существования, я страстно желал постичь его и считаю понимание себя основной проблемой, которую и нужно решать».

В этом-то вся сложность. И все же разгадка тайн нашей жизни, как и предполагал юный Сорос почти что с самого начала, оказалась практически неразрешимой задачей. По одной простой причине: уже чтобы приступить к изучению того, кто мы такие, нужно посмотреть на себя объективно. Но дело в том, что этого мы сделать не можем. Для Сороса это оказалось трагическим откровением.

«Мысли являются частью предмета мышления; стало быть, наше мышление не имеет независимой точки отсчета, по которой мы можем его оценивать. Ему не хватает объективности». Сорос написал в предисловии к «Алхимии» эту фразу, выражающую всю суть его теоретического анализа. Не имея независимой точки отсчета, люди не могут вылезти из своей оболочки, не могут взглянуть на мир иначе, чем через свои искривленные линзы. В начале 50-х Сорос понял, что «почти все наши взгляды на мир в какой-то мере ошибочны или искажены». Поэтому он решил выяснить, как эти искажения влияют на ход событий.

Вооружившись общими идеями об устройстве мира, Сорос вскоре приступил к изучению устройства Уолл-стрит.

Проблема заключалась в том, что предыду­щие теоретики рынка ценных бумаг решили, будто курс акций определяется в основном ра­циональным путем. Поневоле станешь рацио­нальным! Думать иначе, действуя на рынке, в условиях постоянного риска, было бы невыно­симо.

Приверженцы рационального мышления ут­верждали: если инвесторы располагают всеми сведениями о компании, каждую акцию последней можно оценить в соответствии с ее истинной ценой. Во всеоружии знаний инвесторы ведут себя рационально и, если есть выбор, выбирают наилучшие акции. А курс акций всегда можно рационально соотнести с ожидаемыми доходами компании.

Все наши взгляды на мир в

известной мере ошибочны или искажены

Так вкратце выглядит теория совершенного рынка, одна из наиболее популярных теорий обустройстве рынка акций. Она исходит из того, что мир совершенно рационален, а все курсы акций отражают доступную для наблюдения ин­формацию.

Но если классика учила, что рынок стремит­ся к равновесию, и все свои выводы строила на допущении совершенной конкуренции и совершенных знаний, Сорос думал совсем иначе. Он доказывал, что в реальности любая теория, отстаивающая достижимость совершенных знаний, несовершенна. Решения о покупке или продаже акций основаны не на идеалах экономистов клас­сической школы, но на ожиданиях отдельных людей. И в нашем реальном мире люди могут достичь лишь несовершенных знаний о чем бы то ни было.

«Главное открытие, сделанное мной в облас­ти философии, это постижение роли, которую играет несовершенное знание в развитии собы­тий. Традиционная экономическая наука исхо­дила из теории рыночного равновесия, где пред­ложение и спрос уравновешивают друг друга. Но если понять, насколько важную роль играет наше несовершенное знание, мы поймем и то, что в действительности имеем дело с неким не­равновесием».

Итак, как заметил Сорос по другому поводу, он был «очарован хаосом. Именно так мне удалось зарабатывать: на постижении революци­онных перемен на финансовых рынках».

Еще со времен летних игр в «монополию» на острове Лупа Джорджа Сороса увлекал мир денег. Хотя одна часть его души вольно блужда­ла в царстве науки, более практичная ее часть склоняла его к изучению экономических наук в Лондонской школе экономики.

К своей нескрываемой досаде, он нашел пре­подавание предмета из рук вон плохим. Профессора внушали ему — или, во всяком случае, пыта­лись внушить, — что экономика является наукой.

И что можно сформулировать общие теории или даже открыть законы, по которым действует экономика.

Но Джордж Сорос смотрел на вещи глубже. Он считал: если экономика является наукой, она должна быть объективной. То есть за экономи­ческими действиями можно пассивно наблюдать, не влияя на сами эти действия. Но это, по мнению Сороса, на практике невозможно. Как же экономика может претендовать на объектив­ность, если люди — а именно они являются ко­нечными субъектами экономических действий — необъективны? Если эти люди, в силу своего участия в экономической жизни, не могут не влиять на саму эту жизнь?

Те, кто признает рациональность и логич­ность экономической жизни, утверждают также, что финансовые рынки всегда правы. Хотя бы в том смысле, что рыночные цены стремятся учи­тывать будущие события, даже когда их воз­можный ход не вполне ясен.

Неверно! — утверждает Джордж Сорос. Большинство инвесторов, как он однажды сказал, начинают верить в свою способность предвидеть будущее поведение рынка, то есть учитывать будущие события еще до того, как те произойдут. По мнению Сороса, это просто не­возможно. «Любое мнение о будущих событиях пристрастно. Я вовсе не хочу сказать, что факты и мнения существуют независимо друг от друга. Совсем наоборот, и я утверждал это в более подробном изложении теории рефлексивности, мнения изменяют факты".

В самом деле, рыночные цены не могут быть правильно определены, поскольку всегда игнорируют возможные и реальные последствия бу­дущих событий. Рыночные цены всегда определены неправильно, потому что отражают пристрастия субъектов, а не рационального взгля­да на будущее.