Роберт Слейтер Сорос (стр. 28 )

Хотя он и сотрудники его фондов часто выражали пожелания, чтобы правительственные и частные учреждения Запада поддержали действия соросовских фондов, на самом деле Сорос мало верит в то, что другие смогут дополнить его усилия. Он ни во что не ставит правительственную помощь, считая ее «новейшим образчиком командной экономики, так как помощь предоставляется к выгоде дающих се, а не получающих». Одному из чиновников Совета Европы в Страсбурге он заявил буквально следующее: «На самом деле вы ничего не можете сделать. У вас недостаточно сил, чтобы изменить Восточную Европу».

Сорос, пользуясь выгодным положением волка-одиночки, мог действовать по своему усмотрению, не дожидаясь одобрения своих замыслов. Джеффри Сакс, экономист из Гарвардского университета, подвизавшийся ранее советником польского и российского правительств по экономической реформе, говорил: «Джордж Сорос... действует исключительно гибко. В кризисных ситуациях, подобных наблюдаемой, доступны лишь малые суммы денег. Но даже малые суммы могут кого-то выручить, позволив оплатить, скажем, авиабилеты или поездку в целом. Всемирный банк может решать такие вопросы по два года, а то и дольше. Джордж оплатит авиабилет уже на следующий день».Именно проявленная Соросом щедрость заставила газету «Нью рипаблик» назвать его «самым влиятельным иностранцем во всей бывшей Советской империи». Передовица в «Бизнес уик» описывает его как «самого влиятельного гражданина между Рейном и Уралом».

Но несмотря на все эти похвалы, к началу 90-х годов Сороса начал угнетать медленный рост его программ помощи. Поначалу он надеялся, что ему достаточно зажечь запал, и вспыхнет революция. «Я думаю, что залез несколько глубже, "ем мог себе представить, а это, в конце концов, опустошает всю душу».

ГЛАВА 15

Поговорим по душам

В начале своей карьеры финансиста Джордж |Сорос считал славу наихудшим злом, которое может его постигнуть. Она означала неусыпное внимание, звонки журналистов и конец уединению со всеми его радостями. Известность считали крахом карьеры любого инвестора. Неудивительно, что своим излюбленным головным убором Уолл-стрит избрал шапку-невидимку.

По мнению Джеймса Гранта, редактора нью-йоркского журнала «Гранте интсрест рейт обсервср», не один Сорос предпочитал скрываться в тени: того же мнения придерживалось большинство дельцов Уолл-стрит. Считалось, что «богатства, как и шампиньоны, лучше всего растут в темноте. На Уолл-стрит не желали отчитываться в колонке деловых новостей «Нью-Йорк тайме» о том, как они зарабатывают. Там не хотят, чтобы в мире узнали и о том, сколько они зарабатывают, потому что политика капризна, как ветер, и восхищение может превратиться в зависть, а то и в судебное разбирательство».

Раньше от журналистов было проще отделываться. Бизнесмены и бизнес не привлекали особого внимания. Можно быть титанами и стоиками на Уолл-стрит, царями и повелителями в своих фирмах, но пресса считала таких людей безликими, неинтересными и не вызывающими любопытства у читателей. Лишь изданная в 1984 году сенсационная автобиография директора автомобилестроительного гиганта «Крайслер» Ли Якокки просветила широкую публику насчет подробностей жизни бизнесмена, и благодаря ей бизнесмены впервые предстали заслуживающим внимания родом человеческим. На волне моды на эту книгу журналисты решили углубиться в изучение бизнеса и жизни ведущих бизнесменов.

В 70-е и 80-е годы Сорос не искал гласности. Пресса отвечала ему тем же безразличием. Лишь однажды «Уолл-стрит джорнэл» вкратце описал его успехи в хвалебной передовице в 1975 году. Но даже когда выпадала возможность предстать в роли общественного деятеля, Сорос стеснялся воспользоваться ею. В конце 70-х и начале 80-х журнал «Барронс» приглашал его поучаствовать в цикле семинаров по прогнозу активности на рынке акций. Но Сорос, как правило, неохотно делился важной информацией.

По мнению друзей инвестора, молчание о нем хранил скорее не он сам, а Уолл-стрит. Другие инвесторы, якобы завидуя его беспрецедентным успехам, составили вокруг Сороса заговор молчания: редко упоминали его имя в разговорах с журналистами, поэтому Сорос, по мнению его друзей, был почти неизвестен в финансовых изданиях. Это мнение легко оспорить, ибо когда Сорос добился внимания со стороны прессы, она была почти сплошь доброжелательной. Если тогда и существовал заговор молчания, он касался не только Джорджа Сороса, но и почти всех воротил Уолл-стрит.

Хотя статьи о нем публиковались и раньше, только появление в июне 1981 года на обложке «Инститьюшнл инвестор» его портрета привлекло к Соросу внимание широкой общественности. В свеем высокопарном многословии журнал весьма напыщенно окрестил Сороса <величайшим в мире инвестиционным управляющим». Похвала весьма весомая, и звонкая фраза запала в умы людей. Публикация повысила престиж Сороса, но напомнила читателям и о том, что Сорос все еще слишком загадочен: «Несмотря на все свои личные и деловые успехи, Сорос остается таинственной личностью, своего рода Говардом Хьюзом инвестиционного бизнеса. Помимо случайных появлений на ежегодных семинарах журнала «Барронс», мало кто на Уолл-стрит или среди финансистов может похвастаться тем, что многое знает о затворнике, руководящем инвестиционным фондом, об успехах которого мало кто не слышал... Вдобавок к таинственности, окружающей деятельность Сороса, никто не знает наверняка, каков будет его следующий шаг и как долго он будет заниматься инвестициями. Он управляет офшорным фондом, и поэтому не обязан отчитываться перед Комиссией по ценным бумагам. Он избегает заправил Уолл-стрит. И даже те бизнесмены, которые неплохо знают его лично, не раз заявляли, что никогда не были особенно близки с ним. Что же касается славы, то сложилось мнение, что он преспокойно обойдется и без нее».

Хотя статья написана явно в пользу Сороса, последующие события заставили его задуматься, всегда ли желательно внимание прессы. Через несколько месяцев после публикации журнала он впервые за все время своей деятельности закончил финансовый год с убытками. Беседуя в 1982 году с Джеймсом Маркесом перед тем, как принять его на работу, Сорос дал понять, насколько неприятен оказался ему весь этот «выход в свет».

«Для Джорджа последовавшие за статьей финансовые неудачи казались причиной и следствием. Он знал, как опасно верить тому, что пишут о тебе в газетах, знал, как легко газетные вырезки могут склонить к почиванию на лаврах, к созерцанию, а не деятельному участию. Он же считал себя активным участником... знающим, как подать себя в прессе и как воспользоваться этим. К тому же, он в ходе всех этих событий потерял многих друзей и давних клиентов. Поэтому он ушел в очень густую тень>.

Маркес оказался в самой гуще этой тени, будучи первым помощником Сороса в 1983 и 1984 годах.

В то время журналисты часто звонили в «Квантум», желая узнать, что происходит и как, по мнению Сороса и Маркеса, отразится та или иная новость на поведении Уолл-стрит. Принимая Маркеса на работу, Сорос категорически запретил ему общаться с журналистами. < В последний раз я говорил для прессы в тот день, когда поступил на работу к Соросу, первого января 1983 года».

Общительный Маркес, явно любивший поболтать с репортерами, отвечал на звонки, невзирая на приказы Сороса. Маркесу было важно объяснить некоторые вопросы читателям. Но он просил журналистов не ссылаться на его высказывания: «Я говорил им: я скажу-вам то, что знаю, или. думаю, что знаю, но без всяких ссылок». Ссылаться нельзя ни на него, ни на фонд «Квантум». Таковы были условия игры.

Видимо, Сорос был в курсе бесед Маркеса с журналистами, но никогда не просил устраивать «утечку» информации. Иногда Маркес был уверен, что Сорос знает источник информации. «Он всегда мог узнать, что за таким-то сообщением скрываюсь я. В таких случаях он говаривал: Джи, похоже, ты сам это написал! Я мог что-то сказать в его присутствии, а на следующий день об этом писали газеты».

Когда Аллан Рафаэль стал работать в фонде в 1984 году, ему велели ни о чем не сообщать прессе. Он повиновался. «О нас говорили как о таинственном фонде Сороса, и на мой взгляд, это самый верный путь. Мы оперировали слишком большими суммами и меньше всего хотели, чтобы посторонние знали о наших операциях. Почему? Потому что люди следуют за лидером. Если вы руководите таким разветвленным фон­дом и люди интересуются тем, что вы делаете, вам не нравится, когда они узнают об этом слишком легко, ибо если вы хотите что-то купить, и об этом все знают, они купят это раньше и испортят вам все дело».

Поэтому все клиенты Сороса жили за пределами США и, если верить Рафаэлю, не высовывались. «Они просто не желали увидеть свои фамилии на страницах газет».

В начале и в середине 80-х годов политика Сороса в отношениях с прессой сводилась к тому, чтобы не иметь никаких отношений. У него даже не было пресс-секретаря, не печатал он и пресс-релизы. «Мы хотели жить спокойно», — говорит Рафаэль.

Важным исключением из правила стал сентябрь 1987 года, когда Сорос дал интервью журналу «Форчун», опубликованное в передовице под заглавием «Не слишком ли высок курс акций?» Сорос утверждал, что американский рынок акций не пострадает. В отличие от японского. Вскоре после этого Уолл-стрит пережил жесточайший кризис.

— Это все равно, что написать передовицу в «Спортс иллюстрейтид» и заявить, что ваша команда выиграет мировой чемпионат, а ее тут же выводят из игры, — сказал Рафаэль. — Мы шутили, что появиться на обложке журнала все равно, что сглазить дело».

Для достижения других своих целей, особенно поддержки открытого общества в Восточной Европе и других регионах, нужно было хоть изредка выходить из тени. Он хотел добиться уважения. Сорос хотел, чтобы скептики восприняли его всерьез я как мыслителя. Он понимал, что его усилия в Восточной Европе найдут больше понимания, если он превратится в более заметного общественного деятеля и сможет поступать от имени своих благотворительных фондом.

Он словно играл в перетягивание каната с самим собой. С одной стороны, он оставался инвестором и склонялся к меньшей гласности. С другой стороны, как филантроп он сильно нуждался в ней. Эта дилемма ясно выражена в его словах: «Иногда откровенность может навредить, и один из недостатков моего характера, который я сам не могу до конца понять, заключается именно в стремлении пооткровенничать».