Моя родина – липецкий край (стр. 21 )

Вы, как стадо шакалов, которые набросились на животное, мирно пасущееся, но оно иногда не может защититься, ибо их много… Вас тоже очень много, но у нас есть чем бить Вас, изверги…Надо бить так, чтобы от них осталось одно мокрое место» [5].

В унисон размышлениям Валентина Кочкина звучат строки письма моего земляка Семёнова Николая Андреевича: «Моя жизнь как железная дорога идёт вперёд, хотя и дни проходят мало чем отличаются друг от друга. Но это ничего. Наша задача сейчас не быть настроенными мирно т. е. пассивно относится к нависшей обстановке. В нашу задачу сейчас входит быть готовыми к отпору (а мы уже готовы), наглый вояк из «высшей расы», которые уже поработили многие народы Западной Европы и добираются до нас. Никогда этому не быть. Гитлер и его главный бухгалтер Робентроп просчитались: наши патроны били, бьют и будут бить представителей всякого рода «высших рас» Вот и всё, что я хотел Вам сообщить…» [6].

Николай Андреевич с позиции высшей справедливости и долга рассуждает о «вояке из «высшей расы», о своей задаче: «не быть настроенным мирно», «быть готовым к отпору». Письмо написано неторопливо. Николай Андреевич ещё может позволить себе рассуждать, ведь он ещё в тылу. Это начало войны - 14 сентября 1941 года…

Первые весточки с фронта…

Совсем иное отношение к войне на передовой. Поэтому совсем неудивительно, что в следующем письме ёнова о враге нет ни слова, лишь «я сообщу только, что нахожусь на фронте» [7]. Но зато большую часть письма занимают имена родных, близких, друзей, кому Николай хотел бы передать свой «боевой привет», «пока жив».

В конце письма – «не обижайтесь, что мало и плохо написано. Спешил» и приписка: «Передайте привет… всем моим товарищам, ребятам и девчатам».

Ни до свидания, как в первом письме, ни прощай; в каждой строчке неизвестность, пустота, боль. Но не страх!

Да, страх испытывает каждый человек, но русский солдат, как свидетельствуют все письма, хранящиеся в музее, чувство страха тщательно прячет за лёгким юмором:

«Фрицы почти не беспокоят, за этот месяц проведывали несколько раз, но после хорошей нашей встречи больше охоты нет летать сюда» [8], или «слышу, как пошёл воздух по кабине, это штурман открыл люки для выхода смертельного груза. Бомбы пошли в цель. Мы с Петровым сбрасывали листовки. Пусть читают правду обманутые Гитлером немецкие солдаты. Конечно, наглядная агитация: бомбы и листовки - дело хорошее, но небесная «канцелярия» этого не понимает и вместо погоды даёт дождь» [5].

Это цитаты из письма лётчика Дидоборща Ивана Терентьевича и дневниковой записи , которые с высоты полёта вольной птицы, со злобой и презрением истребляли черное муравьиное нашествие.

«как опытный лётчик, по поручению командования выполнял самые ответственные задания. Обеспечивал штаб фронта связью с боевыми частями и соединениями. Одновременно он являлся шеф-пилотом командующего фронтом генерала армии . При выполнении полёта с командующим в район Касторное 29 января 1943 года (в это время осуществлялась Воронежско - Касторненская наступательная операция) [23, с.87], оставив командующего на площадке у штаба, выполнял перелёт на место базирования, при этом был атакован двумя самолётами противника МЭ-109.

Пилот выполнил ряд эволюций в полёте, уходя от самолётов противника, произвёл посадку на площадку, при побеге был атакован и погиб» [9].

Самолет Дидоборща Ивана Терентьевича был сбит в трех километрах от Чернавы, пилот там же был и похоронен. Силами школы на могиле Ивана Терентьевича установили памятник, а учащиеся ухаживают за его могилой. Часто на 9 Мая в музей приезжают сын и внук . Они позволили снять копии с некоторых писем летчика и с его фотографий. Это помогло создать небольшую экспозицию в музее.

«Ну, закончим эту проклятую войну...,

наверстаем упущенное время…»

Миллионы людей оказались оторванными от дома, семьи. В войну обострилось чувство любви к близким. Оно было общим понятным для всех. Мама, любимая жена, тепло родного очага – всё это для солдата частица Родины, которую он защищал. Душа и мысли каждого солдата сливались в мысли всего народа.

До глубины души трогает письмо : «Здравствуй, моя любимая жена Стеня. От глубины сердца шлю тебе привет с детками и целую вас, родненькие мои. Стеня, дорогая моя, скучно без тебя. Ну, закончим эту проклятую войну, и если суждено ещё пожить с тобой, наверстаем упущенное время, Стенюша.

Читал твоё письмо, как идёте с работы и думаете, что я вас стрену на крыльце. Да, Стеня, дорогая, я думаю о тебе: каково ей ежедневно управляться дома и ходить на работу. Каково работать больной. Но что делать, не покушаешь горького, не узнаешь сладкого… потерпи, дорогая. Моя дума о тебе, Коле и детках. Как вас жаль, родненькие мои, так бы и расцеловал вас, но, Стеня, может быть, я тебе и плохо что сделал, но извини меня, прости… Стеня, родная, я ежедневно болею за сына. Как он, мой родной» [10].

Любящий отец больше всего беспокоится о старшем сыне Коле, который тоже на фронте. Из другого письма мы узнаём, что отцовское чувство его не обмануло: Коля, действительно, получил ранение, и свое письмо отцу сын напишет из госпиталя: «Здравствуй, папка. Шлю тебе свой привет. Я жив… Сейчас нахожусь в Тамбове. Лежим здесь на койках. Каждый день кино, патефон. Музыка, около меня стоит радио, книги.

На чай дают 100 гр. белого хлеба с маслом утром и вечером, и в обед, так что он у меня остаётся.

Как приехал сюда, с меня сняли всё своё и надели новое, искупали в бане… Здесь есть костыли маленькие, так я хожу на них и хорошо…».

«Папа вчера 21/2- 42г. ко мне приехала Шура… Шура договорилась с главврачом, чтобы меня посмотрели хирурги специалисты, он обещал. Если такого ничего не будет, она возьмёт меня домой…» [11].

А дома с нетерпением ждут братья, сестры и мама. Волнует и трогает до слёз письмо Сергея Николаевича Вобликова матери, которому не суждено было вернуться домой, по дате поставленной в письме 1/10 44 г. и дате смерти в извещении мы предполагаем, что Сергей погиб через несколько дней после написания этого письма:

«Милая мама! Сообщаю, что я жив и здоров, но к чему оно моё здоровье, если ты хочешь покинуть нас сиротами, оставить навсегда… Мама! - я прощаю всё, но обиды я от тебя не видел. Спасибо мать за воспитание нас. Мама милая, мне не забыть тебя, наш воспитатель, прости меня, прошу тебя я со слезами. Жди нас, храни здоровье для себя. Мама! - жить мы будем дружно, и если, что с тобой случится, мне тоже долго не прожить… Мама! Не за чем ты не гонись, ничего тебе не надо - только прошу береги ты себя…

Паша, Гриша! - братья мои! Поверьте, как мне сейчас будет трудно жить, если мы потеряем родную мать. Прошу вас берегите её, вы знаете, что мы с Лешкой в Армии, отдаем все силы для разгрома врага, для победы. А вы должны сохранить нам мать для нашей будущей жизни…» [12].

Именно для «будущей жизни» солдатские письма проникнуты любовью, заботой о своих родных, взваливших на свои хрупкие плечи тяжёлую, мужскую работу в тылу:

«Дуня, ты пишешь, что спилила дубок на топку. Пили и остальные, в лес не ходи, береги своё здоровье…». Эти строки из письма Вобликова Андрея Николаевича своей жене Евдокии Ивановне. На страницах его писем мы найдём советы по ведению хозяйства, наставления: «трубу не забывай, обметай сажу... теперь у вас наступила весна, работы много, старайтесь в работе, чтобы было больше продуктов питания, а какие есть у вас берегите, меньше расходуйте, от недостачи продуктов очень будет трудно…».

«Дуня, смотри там за порядком дома» [13]. И почти в каждом письме: «Дорогие, если б вы знали, как я соскучился по вас, нет терпенья! Часто вижу вас во сне».

И строчки писем фронтовых о многом могут рассказать…

Основную часть писем, хранящихся в музее, составляет переписка членов семьи Павловых. Из писем и воспоминаний родственников мы узнали, что Павловы жили в центре села Чернава, на бывшей Базарной площади. Глава семьи - Василий Гаврилович, после войны, во время которой находился на трудовом фронте, как утверждают жители села, сгорел в собственном доме.

Жена его, Анастасия Ивановна, умерла незадолго до этой трагедии. Старший сын Николай с первого дня войны находился на передовой, три месяца лечился в госпитале от тифа, после демобилизации в 1942 году работал в одной из школ в Алма-Атинской области военруком [14], умер несколько лет назад. Второй сын Леонид, ушел на фронт добровольцем, не окончив летное училище, хотя с детства мечтал быть летчиком [17]. Начал войну рядовым 81 отдельного инженерно-саперного батальона, погиб в 1944 году при исполнении боевого задания в Эстонской ССР в звании старшего лейтенанта [16]. Третий сын Егор был призван в армию в 1944 году, сейчас живет в Ельце.

Из переписки трех братьев видно, что жизнь на передовой не замыкается в себе. Старшие братья постоянно интересуются у Егора, как прошел улов или охота на уток. Нет ни одного письма, в котором не упоминалось о фотографиях, негативах, объективах, радио. Егор часто спрашивает в письмах у Леонида совета, задаёт ему вопросы. Леонид, в свою очередь, подробно разъясняет все детали и даже рисует схемы для наглядности [15]. Есть письмо, в котором Ера (Егор) хвалится Леониду, что он сам провел радио от «черешни до будки»[18].

В письмах каждого из братьев постоянно присутствует забота о матери. Так, Егор просит Марию: «Хотя вы и учитесь, следите, что бы мать не выходила из дома раздемши, чтобы не выполняла трудные работы, так как сейчас все хозяйство держит мать» [19].

Особенно отчетливо взаимоотношения братьев прослеживаются из дневниковых записей Леонида. Все время, пока Леонид стоял со своим батальоном под Ливнами, Егор навещал брата.

«Мать! Сообщаю о том,

что… пал смертью храбрых Ваш сын…»

Время всесильно, оно притупляет боль, но не в силах стереть память матери о сыне: «Мать! Сообщаю о том, что в боях с немецкими головорезами за освобождение своей родины…пал смертью храбрых Ваш сын 17 февраля 1943 года… За смерть вашего сына Василия будем еще сильнее уничтожать немецких головорезов, не жалея ни сил, ни крови. А если потребуется даже жизни…». (лейтенант Осмоловский Андрей)[21]. Это строки, которые боялась прочитать каждая мать, жена, сестра…