Моя родина – липецкий край (стр. 7 )

...Война застала Ивана Александровича в Туркмении.

«...В Красную Армию я был призван за год до начала Великой Отечественной войны, – вспоминал Нарциссов в своей автобиографии «В объективе – война», которая хранится теперь в государственном архиве Липецкой области. – Служил под жарким солнцем Туркмении. Запомнился день, когда старшина после бани привёл нас на склад обмундирования и сказал, чтобы мы подобрали себе форму по росту. Мы оделись и выглядели не очень привычно, но вместе с тем военная форма радовала нас, и мы были довольны...» [4].

В начале войны часть, в которой служил Нарциссов, срочно перебросили в Смоленскую область, под легендарную Ельню. С 21 октября 1941 года его бригада действовала в составе 43-ей армии. Шли тяжёлые кровопролитные бои – сколько таких ещё придётся пережить!

На одной из небольших станций, напротив воинского эшелона, в котором ехал Иван Александрович, остановился состав товарных вагонов, переполненных беженцами из разных районов страны.

Особенно запомнился Нарциссову совсем седой старик. Разговорились. Оказалось, что был он когда-то солдатом, участвовал в русско-японской войне. «Вы, сынки, сейчас на фронт едете, так бейте крепко заклятого врага! Рассчитайтесь с ним сполна! - эти слова Иван Александрович запомнил надолго... [4].

Нарциссов всегда – в гуще событий. С винтовкой и верным другом «лейкой» – всегда на передовой, не считаясь с опасностью. Его герои – солдаты, труженики тыла. Он не просил их позировать, чтобы «снять получше». Наоборот, считая главным действующим персонажем фотографии искренность, Нарциссов часто снимал неожиданно, стараясь остаться незаметным. Это удавалось редко. И слава военного фотокорреспондента зачастую шла впереди него.

Однажды, отправившись на передовую фотографировать бойцов после атаки, Иван Александрович обнаружил, что «лейка» сломалась. Спрятав камеру под шинель, Нарциссов подошёл к бойцам «с пустыми руками».

– Не мешайте, товарищ, – попросили они. – К нам сейчас из газеты сам Нарциссов приедет, снимать будет.

Иван Александрович вздохнул и достал фотоаппарат...

В бою под Ельней Нарциссова прошило осколками. При налёте вражеской авиации он укрылся в воронке. Полутонная бомба разорвалась метрах в десяти, закидала землёй, Иван Александрович получил несколько осколочных ранений. Залитого кровью, его перевязала девушка-санитарка. В полевом санбате хирург вынул несколько осколков, и Нарциссова отправили в тыловой госпиталь. В дороге, в санитарной машине он решил в госпиталь не ехать. И вернулся в редакцию. О ранении никому не сказал, лёг на землю под деревом, укрылся, как мог, шинелью и сразу же впал в дремотное, свинцовое состояние. Видимо, он стонал: вскоре подошёл друг Нарциссова, комсомолец Орлов, наклонился, озабоченно спросил:

– Ты что, Ваня, ранен?

Так в редакции узнали, что Иван Александрович получил ранение. Конечно, нашлось дело и раненому, а лечил его уже штабной фельдшер. Но от этого ранения два осколка в теле Нарциссова остались до конца жизни… [4]

Случай этот не прошёл даром – считая Ивана Александровича убитым по дороге в госпиталь, военкомат отправил в Липецк, на родину Нарциссова, похоронку. Узнав об этом, Иван Александрович поспешил отправить письмо...

«Здравствуйте! Не верьте похоронке. Живой. Ошибка вышла. Воюю хорошо. Снимаю. Покажу после войны. Иван».

Вообще писем с фронта от Нарциссова пришло только четыре. Два – таких же немногословных. Но не потому, что не о чем писать было. А оттого, что самой главной вестью с войны Иван Александрович считал одну-единственную – о жизни или смерти. А потому, сообщив её, не считал нужным тревожить родных, рассказывая о трудностях и испытаниях. И яркий пример этому – последнее, четвёртое, письмо – фотография фронтовых товарищей: поэта Михаила Светлова, журналиста Владимира Житнова и самого Нарциссова в победном 1945 году. А на фотографии – стихи своей маленькой дочке Марианне...

Много военных дорог исколесил Нарциссов. Работал военным фотокорреспондентом в газетах «За Победу!», «Советский гвардеец», «В бой за Родину!». А снимал там, где воевал – на Калининском фронте, где запечатлел боевые действия 30-го гвардейского стрелкового полка 316-ой стрелковой дивизии ; на 2-ом Украинском фронте; в 1-ом механизированном танковом Красноградском корпусе (на 1-ом Белорусском фронте) [5].

Фотографировать приходилось в любых условиях, при любой погоде, на марш-броске, при вражеском обстреле. Запомнился Нарциссову случай: надо было срочно сфотографировать несколько человек из одной части для кандидатских билетов. Фотографировал людей около куста. Вдруг прилетела мина – легла в стороне. Вторая чуть ближе – около выдолбленной в мёрзлой земле траншеи. Очередной солдат, который стал для позирования, не боялся обстрела. Иван Александрович хотел навести для съёмки фотоаппарат, но тут ребята громко крикнули:

– В укрытие! – и буквально столкнули его в траншею. А через две-три секунды раздался оглушительный взрыв, посыпались комья земли. Все были живы, никого не задело. Обстрел тут же закончился. Поднялись из траншеи - но где же куст?! От него веточки не осталось, только воронка на его месте. Не прояви ребята решительности в тот момент, неизвестно, что бы было… [4].

«Отделывать» (по выражению Нарциссова) фотографии приходилось по ночам, в землянках, где впритирку друг к другу спали уставшие солдаты. Часто «вытягивать» фотоотпечатки приходилось своим дыханием.

Но это – ночью. А утром фотограф снова превращался в бойца… «…В Подмосковье со мной произошёл такой случай. Мы тогда освободили небольшой рабочий посёлок. Мирное население радовалось освобождению. Вдруг налетели вражеские самолеты, началась бомбежка – немцы думали, наверное, что советские войска еще в посёлке. А может и не думали – просто решили сбросить смертоносный груз на ни в чём не повинных жителей. Они это часто практиковали.

Бомба влетела в двухэтажный дом, фасад рухнул. Взрывы гремели слева и справа, а укрыться практически было негде. И тут от повалившейся стены ко мне подскочил мальчонка лет девяти. Он бросился ко мне, вцепился в рукав, закричал: «Дяденька военный, спаси меня!»

Самолеты заходили на новый круг, узенькая ладошка мальчугана была в моей руке. И это придавало мне силы: я сознавал свой долг перед беззащитным существом. А он и не знал, что, в общем-то, ничем я ему не могу помочь. Он лишь чувствовал рядом с собой солдата, старшего. Конечно, в любой момент нас вместе мог накрыть взрыв. И все же я знал, побывав под бомбёжками не раз, что бомба, которая над твоей головой – не твоя, она пролетит дальше. Так мы с мальчишкой и лавировали бегом среди развороченных домов с места на место, покуда улетели стервятники…» [4].

и на Курской дуге. Там и попал под бомбёжку, не запечатлённую на плёнке, но оставившую глубокий след в душе.

На равнине, отбитой в бою у гитлеровцев, расположились наши танковые батальоны. Танкисты ожидали приказа о новом наступлении. В это время налетело полсотни вражеских бомбардировщиков. Зенитчики, охранявшие танкистов, тотчас же открыли огонь, и три вражеских самолёта, оставляя шлейфы дыма, рухнули на землю. Однако гитлеровцы, проявив упорство, сбросили все бомбы на наше расположение. Но этим дело не закончилось: едва самолеты скрылись за горизонтом, как сейчас же им на смену прилетела новая стая «стервятников».

Укрытием послужил блиндаж, построенный фашистскими саперами. Он имел пять накатов из толстых бревен. Во время бомбёжки с Нарциссовым в блиндаже укрылись три юных танкиста и две девушки-связистки. Бомбы сыпались относительно небольшие, но очень часто. Однако никто не потерял присутствия духа. Одна из связисток сказала в сердцах:

– Гады! Сыплют бомбы, как горох, горстями!..

– Это откуда такое сравнение? – спросил Иван Александрович.

– Вспомнила из детства. Горсточкой кидала горошины на стол, мама увидела – ухо мне потрепала.

– Больно было?

– Нет. Мама ласковая была… На фронте погибла…

Бомбёжка кончилась. Благодаря тому, что много было блиндажей, потери наших солдат оказались минимальными. И когда был отдан приказ, батальоны вступили в сражение в полной боевой готовности… [6].

Много раз приходилось Нарциссову хоронить боевых товарищей. И тогда руки несколько дней отказывались нажимать на кнопку фотоаппарата. А в объективе вместо героев будущего кадра видел Иван Александрович пережитое прощание с товарищем. И тогда в ушах звенел прощальный салют…

До Берлина Нарциссов дошёл вместе с Михаилом Светловым (они работали в редакции газеты 9-ого отдельного танкового корпуса «За Победу!») и Тихоном Хренниковым. Вместе с ними и отмечал победу – самый главный праздник своей жизни…

Навеки врезались в его память дни, когда, ломая ожесточённое сопротивление, их отдельный танковый корпус вошёл в логово фашистского зверя – гитлеровскую Германию.

Как-то, укрываясь от пуль, которыми фашистские летчики поливали дорогу из пулемёта, Нарциссов вбежал в подъезд каменного дома и из подъезда-укрытия стал наблюдать за самолётами с чёрными крестами. И тут дверь квартиры тихо отворилась, оттуда вышел старик – седой немец с маленьким веничком в руке. Очень усердно он взялся стряхивать с Нарциссова прилипший снег и что-то оживленно говорил. Смысл его слов Иван Александрович понял лишь по лицу и жестам: старик объяснял, что он и его семья не воюют против русских…

В одном из немецких городов Нарциссов стал невольным свидетелем ужасной сцены. Зайдя со своими товарищами в квартиру одноэтажного дома, Иван Александрович увидел залитый кровью пол, а в кроватках – пятерых мёртвых детей. Молодая женщина, лет тридцати, тоже лежала мёртвой в своей постели.

В углу комнаты стояла седая женщина. Несчастье оказалось связанным с приходом накануне в дом гитлеровских активистов. Настраивая немцев на деятельное сопротивление Советской Армии, гитлеровцы запугивали немецких женщин: «Если русские войдут в город, они будут вас мучить, пытать…». Старуха поверила мерзавцам и своими руками ночью умертвила свою семью. Лишить жизни себя уже не хватило сил.

Иван Александрович награждён двумя орденами Красной Звезды, орденом Отечественной войны II степени, медалями «За оборону Москвы» и «За боевые заслуги». В его личном архиве хранятся и благодарности – за прорыв обороны немцев на западном берегу Вислы, овладение городами Рад, Лодзь, Альтдамм, вторжение в пределы Бранденбургской провинции и, конечно, за взятие Берлина.