Профессиональная идентичность учителей как субъектов трудовой деятельности (стр. 9 )

Вслед за Дж. Мидом и И. Бауман[400] также относит к как своеобразным маркерам идентичности умения индивида реализовывать соответствующее конкретной социальной ситуации ролевое поведение, дифференцировать группы «мы», то есть, «естественное окружение, место, где нравится бывать»[401], и «они»-группы (к которым человек не хочет и не может принадлежать), вступать во внутри - и межгрупповые отношения, чтобы символически «очертить свой (курсив наш – А. Ш.) мир»[402] и «территорию свободы действовать». С точки зрения исследователя, каждая личность обладает своими неповторимыми репрезентациями и оценками социальных требований, ожиданий, образцов поведения, но формируется под их (внешним) влиянием*, во многом зависит от группы членства и «проявляется посредством «Me»[403]. Осваивая ценности и нормы жизнедеятельности «мы»-сообщества, индивид начинает испытывать к нему эмоциональную привязанность и доверие, идентифицироваться с ним и, напротив, ощущать антипатию, подозрительность и страх по отношению к «они»-группе, членом которой себя не воспринимает. Эмоциональная приверженность образу «мы»-группы, то есть, идентичность человека, согласно З. Бауману, имеет различный характер: в одних случаях она предписана, аскриптивна (например, принадлежность человека к нации, классу, полу), а в других случаях дескриптивна и формируется благодаря личностным усилиям и свободе выбора человека. Этот тип идентичности (дескриптивный) проявляется в добровольном отождествлении индивида с референтными сообществами: семьей, друзьями путем интериоризации их атрибутов и целевыми группами посредством принятия на себя тех ролей, которые необходимы для согласованного существования в социально-психологическом пространстве организации[404].

Будучи членом организации, человек, с одной стороны, полностью отождествляет себя с ролью, исполняемой в конкретный момент рабочего времени, а с другой стороны, дистанцируется от нее, разделяя права и обязанности, связанные с данной ролью, и права и обязанности в рамках другой деятельности или другого места[405].

В рамках нашего исследования целесообразно использовать положение З. Баумана относительно дескриптивного образа «Я», формируемого добровольно в «мы»-сообществах и контекстуально проявляющегося в определенной совокупности ролей применительно к социальной профессиональной группе (учителей) и к конкретной организации (образовательному учреждению). Еще более важными для понимания теоретических основ профессиональной идентичности являются идеи И. Гофмана. Как известно, поиск дескриптивной идентичности в настоящее время осложнен наличием множества воображаемых и реальных групп членства, которые зачастую выступают источником противоречащих друг другу смыслов и не всегда являются устойчивыми образованиями. Именно поэтому идея ролевого дистанцирования как одного из элементов поведенческой активности актора, нашедшая предельное выражение у И. Гофмана, сохраняет свою значимость при толковании многих современных социальных явлений. И. Гофман, который считается наследником не только интеракционистского направления в социологии, но и американской антропологической традиции, рассматривал идентичность, в частности, социальную как «отнесение индивида к той или иной категории (по полу, возрасту, социальному положению, профессиональной направленности) (курсив наш – А. Ш.) и определение его качеств»[406] в условиях множественности социальных ролей. Само ролевое поведение, то есть, воплощение субъектом в обыденной и профессиональной жизни различных образов, которые, тем не менее, являются выражением и результатом скрытого Я, личности человека[407], автор относил к категории личной (персональной) идентичности, выделяя, таким образом, в ней две составляющие: явную/внешнюю и латентную. Явная/латентная составляющая личной идентичности, соответственно, проявляется в демонстрации окружающим некоторого набора ролей, а латентная отображает индивидуальное личностное содержание – уникальные по сравнению с другими биографические сведения, внешние данные и другие объективированные исполнения человека[408].

Опираясь на тезис И. Гофмана, можно предположить, что общественный успех человека связан с соответствием «внешней «облицовки» (mantle) на данный момент»[409] (исполняемой человеком роли) конкретной социальной ситуации, конкретным ожиданиям партнеров по взаимодействию. Как следствие – ролевой репертуар (демонстративная персональная идентичность) предопределяется (корректируется) социальными рамками и стандартами социальной идентичности. С другой стороны, как отмечалось выше, латентное «Я» присутствует в любом образе: «из-под официальных облачений будут проглядывать блеск, копоть или что-то другое»[410], поэтому один и тот же персонаж, исполняемый разными людьми, вероятнее всего, выглядит неодинаково. Кроме того, анализируя феномены социальной и личной идентичности, сопоставимые, на наш взгляд, с категориями «Me» и «I» у Дж. Мида, И. Гофман выделяет в социальной идентичности истинный и виртуальный типы, которые стоит использовать при описании личностной идентичности, связывая истинную идентичность с реальной биографией актора, описанием его «как самоотождествленной, длящейся во времени сущности»[411], а виртуальную идентичность – «с ролью, которую случается играть в определенный момент»[412] взаимодействия, частично отстраняясь от исполняемого образа. Рассуждая в этой логике, возникающая благодаря ролевому дистанцированию «щель для человеческого Я»[413], или истинная идентичность отражает уникальность и нормальность личности, а узнавание и правильное прочтение взаимодействующими сторонами истинной идентичности друг друга:

- расширяет ориентировочную основу для общения;

- способствует формированию устойчивого представления относительно внутреннего мира (ценностей, установок, морально-волевых качеств и пр.) другого;

- формирует понимание того, что соответствующие, казалось бы, конкретной социальной ситуации чувства, мысли и поступки партнеров по взаимодействию раскрывают и характеристики изображаемых персонажей, и «невидимую природу» самих участников интеракции.

Социологическая концепция П. Бергера и Т. Лукмана также базируется на интеракционистских положениях, в частности, Дж. Мида, однако, по мнению авторов, идентичность следует рассматривать с точки зрения социального конструирования реальности и исключительно в контексте конкретного общества: «Идентичность представляет собой феномен, который возникает из диалектической взаимосвязи индивида и общества»[414] и, соответственно, не может не испытывать на себе в качестве фактора формирования влияния социализационных процессов. Поддержание идентичности в процессе вторичной социализации обусловлено наличием у человека желания и возможностей участвовать в определенном социальном порядке, то есть, занимать конкретный статус в обществе, идентифицироваться для себя и других с исполнителями соответствующих социальных ролей, сохраняя, тем не менее, свою индивидуальность. При этом удовлетворение от участия в жизни социума для любого человека оказывается невозможным без признания окружающими передаваемого им во внешний контур образа «Я», то есть, без трансформации «претензий на идентичность» в реальное самоощущение[415].

Многие современные социологические теории в основном опираются на теорию зеркального «Я» , ролевые концепции Дж. Мида и И. Гофмана, учение П. Бергера и Т. Лукмана и делают акцент на сконструированности идентичности, которая является неустойчивой в силу динамичности современного общества. Так, по утверждению П. Бурдье[416], весь практический мир представляет собой многомерное пространство, сконструированное по принципам дифференциации и распределения, или на базе совокупности свойств, обеспечивающих силу и власть их владельцу, а также предопределяющих социальную позицию последнего в конкретном универсуме. «В той мере, в какой свойства, выбранные для построения пространства, являются активными его свойствами, можно описать это пространство как поле сил, навязываемых всем входящим в это поле и несводимых к намерениям индивидуальных агентов или же к их непосредственным взаимодействиям»[417].

Безусловно, в рамках теории социального пространства П. Бурдье отсутствует прямое описание категории «идентичность», тем не менее, ряд теоретических положений также имеет самое серьезное значение для лучшего понимания интересующего нас феномена и, в частности, для определения идентичности как совокупности дескриптивных характеристик, которые предопределяют место человека в социальной иерархии. Во-первых, по мнению П. Бурдье, «действующие свойства, взятые за принцип построения социального пространства, являются различными видами власти или капиталов, которые имеют хождение в различных полях. Капитал, который может существовать в объективированном состоянии – в форме материального свойства или, как это бывает в случае культурного капитала, в его инкорпорированном состоянии, – представляет собой власть над полем (в данный момент времени)»[418] и, следовательно, участвует в определении позиции индивида в данном социальном пространстве. К числу подобных капиталов относятся культурный, социальный и символический (престиж, репутация и т. п.) виды, которые вполне можно считать социальными категориями, конструирующими идентичность конкретной личности. Во-вторых, любая существующая позиция, по словам автора, может быть определена, исходя из общего объема капитала, которым располагает индивид, и веса различных видов капитала в общей совокупности. В-третьих, агенты, занимающие сходные позиции, попадая в похожие условия, «имеют все шансы» обладать аналогичными габитусами – совокупностью когнитивных и мотивирующих структур – «системой устойчивых и переносимых диспозиций, структурированных структур, предрасположенных функционировать как принципы, порождающие и организующие практики и представления»[419] и, как следствие, – демонстрировать подобное поведение.

Применительно к профессиональной идентичности современных учителей, эмпирический анализ которой подробно представлен в 3 главе, теоретические идеи П. Бурдье раскрываются особым образом. Специфика педагогической деятельности такова, что ее реализация оказывается невозможной, если у субъекта отсутствуют специальная профессиональная подготовка и символы, подтверждающие ее, в виде диплома, сертификата, определенные диспозиции, прежде всего, признание ценности детства, интерес к содержанию труда и потребность в самореализации его средствами, осознание социальной значимости труда, высокая личная культура. Кроме того, в настоящее время профессия учителя сегодня является не самой высоко оплачиваемой и непрестижной. Данные признаки фактически определяют место профессии в мире других видов труда и социальные позиции учителей, а также формируя у них определенное образ профессии и самого себя как ее представителя.

В отличие от П. Бурдье, который не использовал понятия «социальная позиция» применительно к концепту социальной идентичности, социологи Г. Стоун[420], Э. Гидденс[421] и А. Турен[422], социальный психолог А. Муммендей[423] напрямую связывают данные категории. В соответствии с определением Г. Стоуна, идентичность выражает то, что представляет собой человек в социально-психологическом смысле, и проявляется в активном присоединении человека к лицам, занимающим ту же социальную позицию, а также дистанцировании от остальных акторов. Однако, кроме того, что идентичность формируется на основании близости/различия социальной позиции актора со сходной (а как полагают Р. Мертон, А. Линдсмит и А. Страусс[424], еще и дополнительной или противоположной общественной ступенью), она может быть объявленной (декларируемой) индивидом, приписанной этому индивиду другой стороной социальных отношений и присвоенной (интериоризированной в значение «Я»). Данное положение представляется важным методологическим основанием для анализа и содержательной интерпретации конкретных эмпирических фактов, отражающих различные варианты профессиональной идентичности как более узкого конструкта, возможные рассогласования во внешних оценках и самовосприятии обладателя этой профидентичности.

По мнению Э. Гидденса, идентичность следует ассоциировать с «социальной позицией, фиксирующей круг прав и обязанностей, которые актор, соответствующий идентичности (или лицо, занимающее позицию), может активизировать или выполнить»[425] или, если быть более точным, с позиционированием человека как носителя возрастных, гендерных и других ролей в различных социетальных общностях. Однако в сравнении с возрастной градацией, социальным полом и другими аскриптивными характеристиками, имеющими тенденцию обусловливать самые разнообразные аспекты поведения, для описания интересующего нас феномена более целесообразно использовать правила и нормы, которые упорядочивают взаимодействие внутри определенного «социального пространства».

Дж. Дешампс[426], Т. Девос[427], У. Дойс[428], Ф. Лоренс-Гойди[429], Р. Дженкинс[430] считают идентичность целостным преставлением человека о себе как социальном субъекте. Используя понятия индивидуальной и социальной идентичности в качестве синонимичных конструктов, они, тем не менее, отдают предпочтение ее социальному, нормативному аспекту. Так, согласно Р. Дженкинсу[431], индивидуальная уникальность, которая подчеркивает отличительные характеристики индивида, и коллективная разделенность, отражающая их сходство, могут быть поняты как две социальные по своей природе стороны одного процесса. Более того, формирование и трансформации идентичностей также социальны по своему характеру: с одной стороны, идентификации человека предопределяют характер общественной жизни, а с другой стороны, воплощение индивидуальной идентичности – самость конструируется в ходе первичной и последующих социализаций человека и в постоянных интеракциях, длящихся на протяжении всей своей жизни. Именно идея «Я» как результат устойчивого синтеза самоопределений и определения себя другими, восходящая даже не столько к идеям И. Гофмана, сколько к взглядам Г. Тарда и Ч. Кули, находится в основе авторской модели «внешне-внутренней диалектики» идентификации – процесса, обеспечивающего конструирование индивидуальной и групповой идентичностей.

По мнению Дж. Александера[432], анализируя идентичность, следует принимать во внимание не только характер социальной системы, но ее культурный контекст, который наряду является подсистемой социума, представляет собой окружающую среду и смыслы, значения, лежащие в основе каждого действия. Согласно Дж. Александеру, коллективная идентичность представляет собой созданный членами группы коллективный образ самих себя («Мы»), который основан на «понимании того, откуда они и куда хотят идти, … опосредован культурными и институциональными процессами, … эмоциональными импульсами»[433].

Коллективный образ дает индивиду чувство личной безопасности и уверенности, выступает привычной моделью реагирования на внешние воздействия, поэтому логично предположить, что характер восприятия человеком окружающего зависит от того, насколько оно коррелирует с оценками и способами реагирования, принятыми в собственной группе.

Таким образом, культуру в целом, культурные признаки профессионального сообщества и организационной среды, в частности, имеет смысл рассматривать в качестве существенного фактора формирования и поддержки коллективной идентичности, а также индивидуальных идентификаций.

Применительно к теме нашего исследования может оказаться полезным и тезис Дж. Александера о «подвижном» характере коллективных идентичностей, согласно которому сообщество анализирует текущие события, воссоздает в коллективной памяти прошлые периоды жизни, пересматривая и постоянно конструируя на этом основании текущие идентичности. В связи с таким подходом к феномену идентичности открываются определенные возможности для создания и коррекции средствами культуры определенных профессиональных и поведенческих стандартов в случае их неадекватности.

Канадский ученый Дж. Баккер[434], представитель современной американской социальной мысли Р. Баумайстер[435] и английский последователь психоаналитической традиции в социологии Я. Крейб[436] фокусируются на анализе понятия «Я», или self. Признавая человека субъектом не только социальной, но и собственной психической жизни, Дж. Баккер определяет «Я как относительно изолированное индивидуальное сознание, которое «видит» окружающий мир: ощущения, получаемые посредством зрения, слуха, осязания, обоняния и вкуса, рассматриваются индивидом как «объективные» индикаторы внешних объектов»[437].

Р. Баумайстер предлагает модель идентичности, в которой, «Я», воплощенное в индивидуальном бытии, со временем остается неизменным, но отличается от бытия других. Я. Крейб соотносит идентичность с опытом – элементом Я, который, по его мнению, значительно шире идентичности. Под опытом Я. Крейб понимает «…широкий ряд аффектов, имеющих физические и идеациональные компоненты, которые в свою очередь могут быть сознательными или бессознательными, или комбинацией сознательных и бессознательных элементов… Это прекогнитивное и экстракогнитивное знание, без которого мы не можем быть самими собой и существовать в социальном мире»[438].

Приобретая личный опыт общения с внешним миром, индивид уточняет и расширяет сферу self, совмещающую в себе как индивидуальные, так и социальные компоненты, и переживает собственную идентичность. По мнению Я. Крейба, понимание опыта как независимой составляющей self позволяет человеку дистанцироваться от процессов формирования self и сопровождающей их идеологии и, соответственно, приобретать относительную свободу от идеологических установок социума, обретать наряду с расщепленностью истинную целостность – «подлинную» (в терминологии Э. Фромма) идентичность, которая объединяет в себе и трансформирует социальные идентичности.

Необходимо отметить, что диалектика целостности/расщепленности признается многими авторами. Некоторые исследователи утверждают, что нынешнее состояние общества, названного эпохой «Второй глобализации и восстановления Вестфальской системы национальных государств»[439], находящегося на этапе перехода к обществу постмодерна, в отличие от Либеральной и Организованной современности с соответствующими типами идентичности, открывает невиданные возможности для изменения социума и идентификаций личности под его влиянием. С возникновением новой постсоциальной реальности, согласно зарубежным авторам К. Джерджену[440], А. Турену[441], в людях усиливаются разрозненность и отчуждение, стремление жить вместе, но по отдельности, ничего не зная о других, не желая знать; доминирует ориентация на ценности материального и геденистического характера; теряется личность, ощущение искренности; под влиянием социальных обстоятельств разрушаются или трансформируются прежние самоопределения, возникают новые идентичности, которые при этом приобретают все более виртуализированный и вероятностный характер. Современный массовый человек формируется под влиянием средств массовой информации. Ж. Бодрийяр[442] определяет его как человека-консьюмериста, чье участие в потреблении носит знаковый характер – ради обретения престижа, статуса, самоуважения, а Дж. Ритцер[443] – как человека упрощенной рациональности. По мнению Ч. Тейлора, на смену системе репрезентаций и установления отношений с другими приходит аутентичность – определение себя как изолированного существа, а продуктами такого самоопределения оказываются одиночество, эгоизм и нарциссизм [444].

В постмодернистской социологии С. Холла[445] идентичность предстает своего рода связующим звеном между дискурсами, которые характеризуют, в том числе в речевом плане, индивидов как социальных субъектов отдельных коммуникативных действий, с одной стороны, и процессами, конструирующими индивидов как субъектов, которые можно описать с помощью речи, с другой стороны. Иными словами, в понимании С. Холла, идентичность – «это точки временного прикрепления к субъективным позициям, которые конструируют для нас дискурсивные практики, это – результат успешной артикуляции, сцепления субъектов в потоке дискурса»[446].

По утверждению С. Хантингтона, идентичность есть самоопределение человека, которое основывается на взаимодействии с окружающими и интеграции в общество и воплощается в некотором продукте интеракций, в том числе, в «заметных альтернативах явным идентичностям индивидов и групп», зависящих от ситуации. «Они (альтернативы – (курсив наш – А. Ш.) проявляются при попадании в новую среду, к которой надо приспособиться»[447]. При этом одним субъектам индивидуальной и коллективной активности становится свойственной реакция, которую А. Турен, разделяющий взгляды, по сути дела, близкие к идеям Э. Гидденса, Ж. Бодрийяра, Дж. Ритцера, Ч. Тейлора, С. Хантингтона и С. Холла, назвал «оборонительным поведением», а другим индивидам и группам – адаптивные стратегии. Так, поведение людей с адаптивной идентичностью характеризуется активным включением последних в социокультурное пространство и освоением новых смыслов: «Призыв к идентичности может быть осознан как усилие социальных действующих лиц самим определять условия, в которых происходит их коллективная и личная жизнь. Сама социальная система оказывается при этом постоянно меняющейся и имеющей большую власть над самой собой»[448]. Оборонительное поведение коллективных и индивидуальных субъектов, согласно А. Турену, может проявляться как противостояние отдельных групп внутри социального сообщества в виде межгрупповых конфликтов, в «особой форме омассовения и деструктуризации общества»[449]. В первом случае оборонительная идентичность связана с «защитой традиционных элит»[450]; во втором – со стремлением коллективности интегрироваться для более успешного противостояния внутригрупповым трудностям и внешним угрозам, которые усиливают своими действиями носители взглядов, противоречащих принятым в общности нормам и принципам жизнедеятельности[451]. Третий вариант оборонительной идентичности представляет собой идентификации с моделями, произведенными массовой культурой[452].

Однако если принять во внимание определение идентичности как сферы сакрального, где человек соотносит себя с фундаментальными ценностями, то занимаемая им позиция (по Э. Гидденсу), «сцепление с другими» (по С. Холлу), самоопределение (по С. Хантингтону) и другие варианты дефиниций идентичности выступают всего лишь конечным элементом трехкомпонентной, мотивационно-целе-исполнительской структуры данного феномена. И даже в таком виде (идентичность – глубоко укорененные в человеке моральные представления) интересующий нас конструкт целесообразно связывать с воздействиями внешнего контекста, изучая силу и характер влияний последнего. Вероятнее всего, именно поэтому современные специалисты, в том числе Я. Крейб, считающий «Я» детерминантой переживания человеком имеющихся социальных идентичностей, их трансформации и возникновения новых[453], проявляют интерес: