Семейно-родовая память как социальный феномен (стр. 10 )

Структуры жизненного мира стали объектом научного осмысления Т. Лукмана. Он определил роль запаса повседневного знания человека в трансформациях повседневной реальности, показал ограниченность действий субъекта как носителя этих знаний. Ограничения связаны с телом и его функциями, временем, пространством размещения субъекта, с его шаблонным запасом знаний, которые человек считает правильными и удобными и использует в качестве рецептов для действия в той или иной жизненной ситуации. Эти ограничения являются основными элементами, определяющими особенности запаса знаний человека, его социальной памяти.

В процессе исследования особенностей семейно-родовой памяти, опираясь на данное положение Т. Лукмана, мы пришли к выводу, что она оказывается биографически детерминированной на микроуровне. Человек сам определяет степень ограниченности своей жизненной ситуации, однако, располагая запасом знаний и опыта, хранящимися в памяти, может принять решение об изменении ситуации, расширении своих жизненных горизонтов. Это один из доводов, который позволяет считать, что социальная память может рассматриваться как основание для социального творчества человека.

Т. Лукман предложил феноменологию жизненного мира в качестве «универсальной науки», «матрицы» всех социальных наук. С помощью «метаязыка» она способна описать явления жизненного мира и вернуть человека в центр научной мысли. («Философия, социальные науки и повседневная жизнь», 1973 г.). Он определил задачу феноменологии: проследить шаг за шагом конкретные характеристики повседневной жизни (исторические, биографические, социальные, культурные) до их элементарных структур, используя метод «редукции».

Развивая основные постулаты новой теории, П. Бергер и Т. Лукман создали гуманистическую феноменологию[61]. Они представили конструктивистскую программу для философского анализа памяти как социокультурной реальности. В работе «Социальное конструирование реальности» (1967 г.) они отметили, что повседневное знание производится индивидами, испытывающими также влияние опыта других людей, который приобретает форму совокупности знаний[62]. Была выведена формула жизни: люди созидают мир, познавая его, и в этом познании – залог дальнейшего созидания.

П. Бергер описал взаимосвязь между «человеком в обществе» и «обществом в человеке» («Введение в социологию», 1963 г.). Эта тема в дальнейшем развивалась благодаря сотрудничеству с Т. Лукманом. Основываясь на «этике ответственности» М. Вебера, он считает, что исследователь должен «взять в скобки» свои оценки и установки, воспринимая ценности других людей. «Специфика интерпретативной социологии состоит в неослабном внимании к многообразию значений и смыслов, которыми живут люди, в «когнитивном уважении» к их идеалам и верованиям»[63].

Исследуя модернизацию, как характеристику современности, П. Бергер говорит о смене институциального порядка, который защищал мир, который знали индивиды, где они «чувствовали себя как дома», на «бездомность», ослабляющую кланы деревни, регионы[64]. Задача науки – помочь людям, «пытающимся отыскать свой путь в джунглях конкурирующих картин мира», понять социальную обусловленность каждой его картины. Изменчивость оценок и переживаний событий, происшедших с человеком, «привязана» к социальной ситуации, в которой он переосмысливает и «перетолковывает» свое прошлое. П. Бергер называет такое переживание относительности и изменчивости историческим феноменом общемирового масштаба, и реальной экзистенциальной проблемой индивидуального существования. Поэтому необходимо социологическое сознание, которое «обладает подвижной системой координат, что позволяет человеку воспринимать собственную биографию как перемещение в многомерном пространстве социальных миров, обладающих особыми системами смыслов»[65].

Исследуя процессы конструирования реальности, П. Бергер и Т. Лукман обосновали теорию институциализации, в основе которой лежит положение о том, что любые человеческие действия по мере их повторения сначала становятся привычными, а затем получают статус образцов поведения. Это происходит в процессе хабитуализации (habitualization, опривычивание) и предшествует появлению социальных институтов. «Хабитуализация означает, что рассматриваемое действие может быть снова совершено в будущем тем же самым образом и с тем же практическим усилием»[66].

В соавторстве с Х. Кельнером П. Бергер в книге «Реинтерпретированная социология» (1981 г.) рассмотрел принципы исследовательской деятельности в конструктивистско-феноменологическом направлении: в исследованиях нельзя исходить из благородных пожеланий, каким бы должен являться социальный мир, а изучать, каков он есть (1); человеческие феномены есть факты, нуждающиеся в интерпретации; нужно помочь людям понять другие точки зрения (2); нужно научиться видеть мир всесторонне, впитывать разные человеческие смыслы и понимания событий, осознавая их значимость (3); нужно научиться переносить усвоенные смыслы в мир научных значений через акты интерпретации (4).

П. Бергер и Т. Лукман подвели итоги развития феноменологической теории. «Реальность» они определили как «качество, присущее феноменам, иметь бытие, независимое от нашей воли и желания (мы не можем «от них отделаться»), а «знание» … как уверенность в том, что феномены являются реальными и обладают специфическими характеристиками»[67].

Культурцентристская исследовательская программа обогатилась междисциплинарными исследованиями ученых школы «Анналов», которые порвали с традициями позитивистски ориентированной исторической наукой. Разрабатывая идею создания «тотальной истории», они перенесли акцент с «истории-повествования» на «историю-проблему» (Л. Февр), разработали принципы антропологически ориентированной истории (М. Блок, Ж. Дюби, Ж. Ле Гофф). Для комплексного описания истории общества они привлекали к исследованиям эклектический материал: археологические данные, документы по истории техники, тексты жития выдающихся личностей и т. п. Изучение истории, по их мнению, предполагает особое интеллектуально-ценностное отношение к документу или событию с позиций объяснения, интерпретации, а не оценки его истинности-ложности. Прогресс развития представляется как умение слушать и понимать прошлое.

В результате такого развития культурцентристской программы сформировалась синтетическая исследовательская программа, которая во второй половине ХХ века развивалась философами Франкфуртской школы социальной философии, герменевтики, психоанализа, структурализма, аналитической философии (Ю. Хабермас, Г. Маркузе, Э. Фромм). Были выработаны основные стратегии исследования социальной реальности в современной философии. «Жизненный мир» стал пониматься фоном актуальной ситуации. По мнению Ю. Хабермаса, процесс воспроизводства включает новые ситуации в уже существующие состояния жизненного мира, причем не только в семантическом измерении значений или содержаний (культурной традиции), но и в измерении социального пространства (социально интегрированных групп) и исторического времени (сменяющих друг друга поколений).

На американскую версию культурцентристской программы социальной философии значительное влияние оказало бурное развитие социальной психологии и социологии. Символический интеракционизм Дж. Г. Мида вошел составной частью в феноменологическую исследовательскую программу. Взаимодействуя, люди не задумываются об объективности своих мыслей и реальности существования мира. Они живут, общаются, придают значения и смыслы «объективной реальности», превращая ее в субъективную. Понять жизнь группы, по мнению критика Чикагской школы социологии Г. Бламера, значит, принять смыслы и значения, которыми пользуется данная группа по отношению к данным объектам. Люди вольны поменять свое отношение к объектам и придать им новые смыслы. Поэтому исследователю приходится изучать не объективный мир, каким он представляется в терминах науки, а «миры», которые видятся «разным группам, причем объекты, фигурирующие в этих мирах, постоянно заново определяются, меняют свои значения»[68].

В этих мирах идет активное переживание индивидами событий и определение новых смыслов. Ориентация на интерсубъективность феноменологической социологии предполагает исследование материи этих переживаний, которая социальна, постольку, поскольку социален и сам человек. Дж. Г. Миду отдается честь разработки особого теоретического взгляда на общество, который объединяет микро – и макрособытия в их развитии и изменении во времени.

В 1960-е гг. символический интеракционизм дополнился драматургическим подходом благодаря Э. Гофману. Разрабатывая «социологию лицедейства», он изучал, как люди представляют другим себя в пространстве повседневной жизни[69]. Исследовательская практика получила оригинальный метод, предполагающий наблюдение и научное описание тонких проявлений повседневной жизни, не осознанных самими действующими людьми. Э. Гофман рассматривал «под микроскопом» нюансы жизни людей. Предметом исследования Э. Гофман определил «все то, что делается в обществе, когда люди вступают в непосредственные взаимные контакты[70]. В простых жизненных ситуациях находится ключ к пониманию сложных сторон общества.

Э. Гофман применил свой метод в интерпретационном новаторском проекте, ставшем примером для дальнейших опытов в феноменологической исследовательской программе. Он собрал коллекцию из 508 снимков (рекламных, фотографий из газет, семейных альбомов), изображающих женщин и мужчин в разных жизненных ситуациях, демонстрирующих формы экспрессивного поведения мужчин и женщин, которые руководствуются принятыми в данной культуре традициями и отображают очень глубоко скрытые, часто не осознанные дефиниции пола, приобретенные в ходе социализации. Э. Гофман доказал, что в соответствии с навязанными культурой дефинициями, быть мужчиной или женщиной – это только представлять себя, согласуясь с культовыми представлениями женственности или мужественности[71].

Штомпка называет новаторской, поскольку она возникла до появления визуальной социологии как отдельной дисциплины. Сегодня портреты, фотографии становятся интересным объектом для исследований межполовых и семейных отношений. И хотя из-за слабой разработанности методики работы с иконографическими документами такие исследовательские проекты не часты[72], пропагандируя возможности фотографии, в 1970-х годах группа американских социологов организовала выставку своих фотографических работ («Визуальная социология»)[73]. Интересную информацию несут неодушевленные предметы, которые хранятся в семьях. Иногда с истории вещей начинается исследование событий жизни родственной общности.