Семейно-родовая память как социальный феномен (стр. 26 )

Очевидно, что микроуровень является самым хрупким в структуре социальной памяти. На него идет давление решений институтов власти, оперирующих нормами закона и права, формирующими идеологию и структуру политического сознания. Представители данных институтов не интересуются повседневной жизнью людей, погруженных в свои личностные и семейные проблемы. На макроуровне формируются монолитные блоки событийности, которая будет высказана в качестве официальных мнений историков.

Повседневная жизнь людей обычно не вписывается событийные линии государственного уровня. Даже, если эти исторические события носят травматический характер, судьба отдельного человека и его восприятие ситуации не интересует ни историков, ни историю. Травматические события на микроуровне опривычиваются («хабитуализируются») и не выносятся на широкое обсуждение. С ними смиряются как с дождем во время сенокоса. Люди понимают, что их судьба, пусть даже сломанная, – капля в океане великих исторических свершений. В социальную память населения крепко вошла формула народной мудрости: если «лес рубят, то щепки летят». Ориентация на высший уровень сознания оперирует к сфере власти, которая бесстрастно оценивает количество людских потерь и суммы материального ущерба. То, что происходит в это время на микроуровне в судьбах людей и их семей не оказывает значительного влияния на более высокие уровни сознания. С другой стороны, исторический опыт власти обходит стороной жизнь рядового человека, не затрагивает его личных интересов. Поэтому не откладывается в социальной памяти. Прошло и забыли. И власть довольна, и люди спокойны.

Семейно-родовая социальная память есть пространство сознания семейно-родовой общности. Она обладает целостностью (при условии целостности пространства сознания общности), необходимой для нормального функционирования семейной общности. Если это пространство разрушают быстро и насильно, то оно искажается, образуя пустоты. Там, где пространство функционировало нормально, люди помнят все, что было с прадедами и прабабушками, там, где оно исказилось, – не могут вспомнить даже о себе. Среди факторов, влияющих на процессы такого искажения, мы выделяем события, связанные с реакцией населения на политические изменения в российском обществе начала ХХ в., курс которых определялся решениями государственной власти.

Решения власти – внешнее силовое давление, особенно по отношению к дискриминационным, ущемленным и непрестижным категориям населения. Принуждение репрессивного типа изменяет социальное поведение людей, является травмирующим фактором, который оставляет следы в социокультурной ткани, искажает пространство социальной памяти. Властные решения советского правительства не приняли в расчет нужды и идеальные представления о нормальной жизни населения, вошли в конфликт с культурно-историческим контекстом и социальной памятью сибирского крестьянства. Власть с новым подходом к владению и пользованию землей, с ориентацией на коллективного пользователя продемонстрировала переход от политики массовых добровольных переселений к насильственным, оказалась антагонистом социальной памяти сибиряков, ее действия вызвали непонимание среди населения.

Отношение к сибирскому крестьянству среди политиков времен революционных перемен было настороженным. отмечал, что сибирские крестьяне «менее всего поддаются влиянию коммунизма», потому что «это – самые сытые крестьяне»[188]. Сибиряки не поняли смысла революционных событий. В зажиточной сибирской деревне эти события не привели к политическому расколу. «До октября 1917 года западносибирское крестьянство не утратило относительной однородности своего менталитета»[189].

Над налаженным сибирским семейным укладом нависло ощущение перемен. 20-е годы. ХХ в. – рубеж смены источника и форм пополнения переселенцев за Урал. В сибирскую деревню стали приезжать семьи не по своей воле. Интересно, что именно эта категория переселенцев подробно описывает тяготы, которые переживали их родственники. Семейная память недавних событий еще свежа и полна эмоциональной окраски.

Утрата родины для переселенцев совпала с разложением традиционной семейной структуры Россиян. Дополнительным травмирующим фактором стала новая семейная идеология, которую сформулировала в 1918 г. А. М. Коллонтай. Она высказалась о перспективах развития нового типа семьи, основанных на отмирании специфических семейных функций (хозяйственно-бытовой и социализирующей) и передаче их обществу. Новая семья должна была стать территорией равноправного общения мужчины и женщины, связанных взаимной любовью и товариществом. Это идеологическое нововведение стало активно внедряться в социальную практику. Городская семья в какой-то мере была более подготовлена к таким изменениям, но для крестьянской патриархальной семьи они означали революционный переворот. Семейно-родовая память большей массы российского населения пришла в конфликт с новой идеологией. Дальнейшие события 1930-х годов, связанные с массовым раскулачиванием в Сибири, сделали невозможным воспроизведение этнокультурных традиций в семьях и родственных кланах.

Далее травма («шоковое» событие) начала деструктурировать повседневный мир людей, нарушая привычное тяготение к свойственному природе людей порядку, которой дает ощущение экзистенциальной безопасности. «Травма появляется, когда происходит раскол, смещение, дезорганизация в упорядоченном, само собой разумеющемся мире»[190]. Культурная травма, разрушающая семейное ядро, сопряженная с социальной травмой, связанной с потерей крестьянских базовых ценностей ощущалась сибиряками особенно остро. Молодое поколение, освобожденное «от семейных предрассудков», подхватило новые идеи, отказавшись от опыта старших поколений, и это определило разрыв в отношениях между дедами и внуками и сбой размеренном механизме межпоколенной солидарности. Так был разрушен мир смыслов, и это стало последствием культурной травмы.

Действие социокультурной травмы вызывает ответные реакции общности: сопротивление травме («совладание – coping – с травмой») и посттравматическую адаптацию. П. Штомпка и Н. Смелзер назвали этот механизм «травматической последовательностью» (traumatic sequence), связанной с готовностью общности к дальнейшим изменениям. Рассмотрим, как этот механизм зафиксирован семейно-родовой памятью сибиряков.

Экономика Советской России к концу 1927 г. пришла в совершенное расстройство. Крестьянство перестало поставлять зерно, надеясь на лучшие условия продажи. Урал и Сибирь рассматривались правительством как «последний резерв». Зажиточные сибиряки были названы кулаками. «Сибирский крестьянин всегда был заинтересован в результатах своего труда. … По меркам центральных российских губерний послереволюционного периода – вся Сибирь являлась кулацкой. Хозяйства здесь были высокотоварными и давно приспособились к жестким условиям внутреннего и внешнего рынков»[191].

В Европейской России ухудшение международного положения с мая 1927 года, слухи о близкой войне усложнили политическую обстановку во всех слоях общества, вызвали поляризацию общественного сознания. «Такой обстановкой, получив необходимую передышку, решили воспользоваться продолжатели дела Троцкого и Свердлова, чтобы начать новый этап расказачивания, чтобы растоптать вековой уклад жизни совершенно чуждый рабской психологии, казаков было решено загнать в колхозы»[192]. Началось уничтожение «кулацких хозяйств», передача их имущества в распоряжение колхозов. Кулаки и члены их семей в административном порядке выселялись в отдаленные, чаще всего, северные и таежные районы в качестве спецпереселенцев.

Исторические и социальные изменения этих лет можно охарактеризовать как неожиданные и быстрые. Они напрямую определили продолжительное и глубинное влияние исторической и культурной травмы на социальное поведение сибиряков. Потенциал населения резко понизился, деструктивный толчок действий власти затронул ткань культуры, которая является основой для способности населения к созиданию и социальному творчеству. Обычно ее проявляют в ситуации неравенства сил. Это проявилось в странной пассивной реакции крестьян, с которой они встретили раскулачивание и бесчинства представителей власти. Потомки вспоминали о массовых казнях односельчан, о «тупой покорности», с которой семьи, квалифицированные как кулаки, готовились к перемещению в спецпереселения, добровольно приходя на сборные пункты для отправки.

Травмирующая ситуация парализовала крестьян, чьи предки отличались предприимчивостью, демократичностью нравов, независимостью. Этим воспользовалась власть. Бунт в ситуациях «твори зло помногу и сразу» невозможен. На стороне власти был перевес не силы, а инициативы и скорости реакции. Крестьяне продолжали воспроизводить модели традиционного поведения, заложенные предыдущими поколениями, что мешало быстро сориентироваться в изменившейся исторической ситуации. В этом заключалась специфика крестьянской социальной памяти, она определяет восприятие мира в традиционных категориях прошлого опыта. «Для крестьян естественно жить в представлении «как наши деды-прадеды жили, так и мы будем»[193]. «Здравый консерватизм» крестьянской социальной памяти, которая определяет восприятие мира в традиционных категориях прошлого опыта, вошел в конфликт с социальными изменениями, происходящими на высокой скорости.

В январе 1928 г. началась кампания хлебозаготовок, в методы которой активно включались обыски, конфискация скота, облавы. «Кулацкие хозяйства», характерные для Сибири, уничтожались, их имущество передавалось в распоряжение колхозов. Кулаки и члены их семей в административном порядке выселялись в северные и таежные районы в качестве спецпереселенцев. «Большинству крестьян был нанесен психологический удар. Сельские хозяева, успевшие привыкнуть к определенным советским гарантиям, неожиданно обнаружили, что никаких гарантий больше не существует. Отныне власти запрещают земледельцам распоряжаться плодами своего труда. ... Кто не согласен – у того отнимали силой и сажали по 107 статье»[194]. Перед семьями встали проблемы выживания в условиях отсутствия гарантий в завтрашнем дне, угрозы депортации и физического уничтожения за то, что еще вчера считалось достоянием и качеством семейного капитала – достаток и добротное хозяйство. «Разгромив наиболее зажиточных земледельцев, в следующем году власть перешла в наступление на «середняков» и «бедняков».