Семейно-родовая память как социальный феномен (стр. 24 )

Особенностью сибирского быта являлось питание, состоящее не только из стола и кухни, но и из специфического этикета, культа еды. Человек становится тем, что он ест, – распространенное мнение. У сибиряков сложились особенности кухни, вобравшей в себя большой спектр национальных блюд, и характера питания, соответствующего суровым климатическим условиям. Еще в начале прошлого века современники считали, что коренной сибиряк любит хорошо поесть, а сибирячка умеет вкусно готовить. Исследуя материалы воспоминаний путешественников, мы обратили внимание на то, что качество и количество потребляемой пищи в Сибири даже у небогатых жителей, было значительно выше, чем в европейской России. О диетах сибиряки ничего не слышали. Особенность сибирской кухни – обилие жирной пищи и пристрастие сибиряков к чаепитию. Хлеб предпочитался белый, пшеничный («крупчатый»)[175]. Деликатесами в виде икры сибиряка трудно было удивить. Цены на продукты питания до начала ХХ века были низкими[176]. Ежедневное употребление мясомолочных продуктов даже небогатыми сибиряками было возможным из-за дешевизны. «Мяса в Сибири употребляли значительно больше, чем в европейской части страны, а посты сибиряки (кроме старообрядцев) соблюдали не очень строго»[177].

Богатые пастбища и развитие скотоводства способствовали развитию маслоделия. После проведения Сибирской железной дороги, Сибирь получила возможность вывоза своего масла, которое выигрывало конкуренцию по качеству и дешевизне с традиционными русскими центрами маслоделия – Вологдой и Ярославлем[178].

Обилие пищи, хлебосольство – это не род чревоугодия, а оформление социальных контактов: визиты, встречи, развлечения сопровождались едой. Н. М. Ядринцев отмечал, что у сибирского обеда кроме основной насыщающей функции были еще и социальная, эстетическая, этическая. После совместного семейного обеда гость считался знакомым, отношения с ним становились приятельскими.

В целом, делает вывод , питание у сибиряков в XIX в. было обильнее, чем у жителей европейской части России, а блюда – разнообразнее. Даже сибирский крестьянин, по свидетельству , питался «как дай Бог чиновнику средней руки в Петербурге».

Конечно, часто материалов воспоминаний современников сохранила картины сибирской семейной жизни не столь красивыми и безмятежными. Однако речь идет не о действительности, а об образе этой действительности, отраженной в записках путешественников и респондентов. Для одних – это яркая картина процветания, другие находят неприятные штрихи пьянства, разгульной жизни, бедности[179]. Но мы ставили задачу исследовать тот образ сибиряка, который еще запечатлен в памяти наших современников, который они транслируют европейцам, проявляя желание удивить, обратить внимание, заставить уважать. Так был представлен глубинный пласт социальной памяти, который отразила семейно-родовая память.

Три века размеренной жизни, не искаженной социальными потрясениями, отразились на характере сибиряков, отложились в глубинных основах семейно-родовой памяти. Социальные изменения были закономерны, и это мы увидели, анализируя свежие пласты семейно-родовой памяти – семейный уклад сибирской семьи трансформировался. Это коснулось и статусных характеристик семьи, и структур символического капитала сибирских родов. После 30-х гг. ХХ века сибирские семьи становятся малочисленными, демонстрация достоинства и независимости – опасной, еще через десять лет наблюдается разрушение семейных кланов.

Падение доходов населения, безработица ослабляли семейные и родственные связи. Долгое время среди кризисных регионов числится половина областей Сибири (Читинская, республика Бурятия, Хакасия, Алтай). В этом смысле вывод звучит оптимистично: «…Если рассмотреть черты жизненного уклада, нравы и ценности сибирского населения в их изменении за последние триста лет, то можно обнаружить наличие социокультурных особенностей Сибири, латентно и сегодня влияющих на ход социальных и экономических процессов»[180].

Современное состояние сибирской семьи – результат унификации регионов, к которой привели события российской истории. Проблема сибирства и определения сибирского характера стала неактуальной уже с начала 70-х гг. ХХ в. Типичной формой семьи современного (в том числе и сибирского) общества стала модифицированная нуклеарная семья, которую принято называть расширенной[181]. В настоящее время этот термин используется шире для описания более свободных отношений между родственниками, когда нуклеарная семья продолжает поддерживать контакты с родней и получает от нее практическую помощь. Желание поддерживать родственные отношения связано с необходимостью выполнения многих семейных дел, которые в нуклеарной семье осуществить трудно. (присмотр за детьми, выполнение ремонтные работы в доме).

На одно из первых мест в системе активных родственных связей выходят отношения между матерью и дочерью, нехарактерные для семьи патриархального типа. Они основаны на заботе о детях и внуках, о покое в семье. Семейные связи сегодня играют важную роль в моделях поддержки жизненного старта новых поколений.

, исследуя родственные связи молодых семей, выявил, что 2/3 супружеских пар поддерживают тесные контакты с родителями. Отношения с родителями у сельских молодых семей оказались более тесными, чем у городских. Молодые брачные пары часто обращаются к родителям за материальной помощью, доверяют им присматривать за детьми, реже просят помочь вести хозяйство. В целом материалы исследований показали: молодая семья, отделившаяся от родительской, в значительной мере не утратила с ними связей[182].

Однако эти связи не отличаются широтой. Если деды могли свободно называть только среди живущих родных людей более чем 72 человека (согласно количеству родственных статусов), то современник способен вспомнить в среднем только 55 родственников вместе с умершими. А круг родни, с которой активно связан человек, насчитывает в среднем 35 человек[183]. Эти данные характеризуют мировую тенденцию в обществах постиндустриального типа: распад крупных семейных кланов. В Сибири это привело к сужению родственного пространства, сокращению и ослаблению социальных связей с родственниками, отмиранию целых групп социальных семейных статусов, забыванию особенностей исполнения социальных ролей, связанных с ними. Об унификации свидетельствует преобладание банальных семейных сценариев, особенно среди поколения родителей. Красивые уникальные истории из жизни семейной дедов заканчиваются на поколении, рожденном в 30-х гг. ХХ в.

Институт семьи в Сибири сегодня работает на простое выживание. Сибирские семьи демонстрируют свою «закрытость» и усталость, определяя ее формулой: «Живем, как все». Их еще поддерживает энергия прадедов, но с каждым годов все актуальнее становится активизация родового потенциала в жизни правнуков. Залог успешности – восстановление и построение сильных семейных кланов, восстановление семейной памяти и связанного с ней родового опыта.

Таким образом, основная функция кровнородственных институтов – воспроизводство понятных и желательных для социума отношений. Чужой вызывает опасность и страх, желание защищаться. Это у человека записано на генетическом уровне. Однако в постоянном напряжении жить невозможно, на страх уходит вся жизненная энергия, необходимая для физического воспроизводства племени. Вступать в союзы естественно для людей. Союзник – свой, его действия понятны, предсказуемы. Устав его монастыря не противоречит нашему. Чужой – всегда непонятен. Его действия могут быть непредсказуемы, потому – опасны. Он всегда держит партнера по социальному взаимодействию в напряжении. С чужим можно заключить союз – согласовать «уставы». Но договорные основы могут быть легко отменены, если кто-то другой пообещает ему более выгодные условия договора.

Кровь – носитель информации о роде. Только то, что скреплено кровью, отменить невозможно, так как с ней передалась не просто вербальная, но и генетическая информация о глубинных основах существования рода, клана, линиджа. Слово ненадежно, отменить власть кровного союза невозможно. Тогда включаются мощные механизмы регулирования социальных норм поведения родственников, из которых бойкот – самое суровое наказание.

Для того чтобы действия соседа стали понятны для членов родственного сообщества, надо сделать соседа «своим»: посвятить его в правила поведения тех, кого считают «своими». Побратимство, кровное родство, духовное родство, свойство – основные механизмы, которые выработало человечество в борьбе со страхом. Каждому новому союзнику присваивалось название (термин родства), согласно которому формировалась статусная позиция, расписывались правила поведения для исполнителя социальных ролей, соответствующих данному социальному статусу. Чем ближе родственник, чем теснее контакты с ним, тем более тщательно прописаны правила поведения, тем строже требования к их соблюдению. В процессе семейной социализации эти правила закреплялись и становились образцом для представителей младшего поколения. Так институциализировались и в дальнейшем воспроизводились отношения между членами кровнородственного союза и соседних родственных сообществ.

Развитие семьи как кровнородственного социального института имеет центробежный вектор, стремится к расширению поля действия.  А. Редклифф-Брауну, совокупность связей между классификационными родственниками в конкретном обществе определяется как «сеть социальных отношений ... которая составляет часть всеобщей сети социальных отношений», то есть «социальной структуры» данного общества124. Взаимопереплетение элементарных семей создает сеть генеалогических отношений, которые расширяются безгранично. Они оказывают влияние на все сферы жизни общества, ими «прослоены» все социальные институты: если в социальные связи участников какого-нибудь социально-экономического проекта вклинивались такие отношения, результаты могли стать совершенно непредсказуемыми для социума, но выгодными родственникам.

Для европейцев и сегодня сибиряки непонимаемы, они – «другие», они – новаторы. В том, что они делают, есть некая житейско-практическая версия, на основе которой выстраивается вся структура их социального действия. То, что делали прадеды этих людей, нарушало нормативное течение повседневности, их действия могли быть интерпретированы посторонними как «патологическая повседневность». Работая с документами, семейными историями сибиряков, мы приходим к осознанию внутренней движущей силы социальных и исторических процессов, их агенты – носители этнического сознания, отнюдь «не куклы на веревочках структуры, … человек, его чувства, представления и деятельность лежат в основе любой социальной системы»[184]. Эти чувства, связанные с ними семейные события, лежат в основе социальной памяти, которая является основой восприятия населением Сибири всех социальных и политических нововведений.