Семейно-родовая память как социальный феномен (стр. 8 )

Семейно-родовая память трансформирует опыт, имеющий сакральные смыслы в мифы, легенды, иносказательно записывается в древних священных книгах, оформляется в структуры глобальной социальной памяти. Мы можем использовать знания и опыт ушедших цивилизаций, если расшифруем их смысловые коды. Такой опыт невозможно уничтожить властным или административным распоряжением. Если гибнет цивилизация, то поле сохраняется, «архивируется», мифологизируется, зашифровывается, чтобы его знания служили будущим поколениям.

Глобальная социальная память, как запас знаний о судьбе мира, хранящийся в информационном поле Земли (в структурах ноосферы), имеет защитные свойства. Человеческие действия могут быть разрушительны по своей природе. Функция поля памяти – помощь в созидании. Великие изобретения человечества могут быть представлены как умелое использование опыта предков, трансформированного в современных конструктах мыслей, интерпретаций и действий. В разных точках Земного шара одно и то же научное открытие приносят в мир ученые практически одновременно. Опыт человечества предоставляется частями по мере готовности человека или группы людей его принять. Эта готовность означает, что люди не будут использовать эти знания в разрушительных целях.

Опыт, отправленный в память, изменяет не только будущее, но и прошлое, обогащая его новыми образцами поведения. Таким образом, будущее творится в настоящем, социальные акты мгновенно превращают настоящее в прошлое, придавая импульс развитию будущего. Акты, запечатленные в памяти отдельного человека, отправленные в базу опыта семейно-родовой памяти, включенную в информационное поле памяти человеческого сообщества, составляют капитал памяти человечества. Конкретизируясь в деятельности группы людей (семьи, родственные кланы, территориальные и этнические общности и т. п.) в формах социально-культурных образцов поведения, стереотипах, символах, образах, мифах, архетипах, текстах, капитал памяти (социальное наследство), социальная память данной группы воспроизводит себя.

События, связанные с использованием опыта памяти, разворачиваются в реальной повседневной жизни человека. Это сфера социальной реальности, которую А. Шюц определял как «совокупность всех объектов и явлений социокультурного мира, каким он представляется обыденному сознанию людей, живущих среди других людей и связанных с ними многообразными отношениями взаимодействия»[46]. Это «мир здравого смысла», включающий донаучные установки, жизненную среду людей. Здесь человек размещен согласно его уникальной «биографической ситуации», которая определяется рождением человека и его видением окружающего мира и своего места в нем. И, если факт рождения объективно обусловлен географическими характеристиками, социальным положением семьи, условиями жизни и т. п., то оценка социальной ситуации и взаимодействие с другими социальными объектами зависят исключительно от «запаса жизненного опыта», от особенностей восприятия им реальности. Это фундамент для интерпретаций человеком всех событий, происходящих с ним и окружающими его людьми.

Речь идет не о реальности вообще, а о той реальности, которую творит человек, обращаясь к запасу знаний и интерпретируя свой новый опыт. Скорее всего, эта реальность иллюзорна, она существует только в сознании субъекта. Народная мудрость зафиксировала этот феномен в поговорке, которая хранится как память о коллективном опыте общежития: «сто голов – сто умов». Но проявлять сомнения в реальности этой реальности нельзя. Если человек видит мир так, то этот мир реален, как реален и сам воспринимающий его человек, согласно классической теореме У. Томаса: «Если люди определяют ситуацию как реальную, она реальна по своим последствиям». У. Джеймс отметил, что «каждый мир, пока ему уделяют внимание, является реальным на свой манер»[47]. Если человек в определенной ситуации испытывает чувство страха, то значит ему страшно, об этом «кричит» опыт его памяти, а ситуация приобретает характер реальной угрозы. Однако его сосед испытает в данном случае лишь воодушевление, вызванное необходимостью принимать решения на основе опыта действий своих предков, своей памяти. Но в обоих случаях этот опыт самоценен, так как человек – самый компетентный эксперт в пространстве своего опыта.

Итак, действуя в своем иллюзорном мире, человек использует опыт социальной памяти, который объективно реален. В этом смысле существование социальной памяти можно считать парареальностью, сопровождающей повседневную реальность людей. Восприятие социального мира сопряжено с мысленным переходом из субъективной реальности в парареальность опыта предков («как бы поступил мой дед?»). Это происходит неосознанно, когда действия требуют рутинного исполнения, или в состоянии особого напряжения сознания (припоминания) в ситуации необходимости решения жизненных задач. Поэтому бытование социальной памяти можно представить в виде пунктирной линии. Память порциона: с одной стороны, распадается (на коллективном уровне) на восприятие ее предками, современниками и потомками, с другой стороны, – сознательное обращение к знаниям, хранящимся в ней (на личностном уровне), ограничено временной характеристикой («я использую специальный опыт в момент истины, тогда, когда …, а не постоянно»). Семейно-родовой опыт транслируется потомкам в качестве социального наследия. Актуализируясь в деятельности потомков, он может из опыта поколений трансформироваться в ситуативные рецепты поведения человека в жизненных ситуациях.

Мир реальности, в который пришел человек, существовал еще до его рождения. Используя запас опыта (родовой или индивидуальной памяти), человек интегрируется в него, разделяя мир с другими, познавая интерсубъективность мира, как одну из основных его характеристик. Схема действия может быть разной: от попытки управлять миром и живущими в нем людьми до полного приспособления к требованиям социальной реальности, придуманной для него другими с целью полного подчинения.

Часто благородное желание человека навести порядок в несовершенном мире по своему усмотрению, встречает противодействие других, которые требуют сохранения незыблемости этой реальности, считая ее справедливо существующей. Это приводит к необходимости проявить конформизм или пойти на открытый конфликт, принимая возможность опыта изоляции (например, тюремное или больничное заключение). Можно и дальше молча не соглашаться с устройством реальности, – это самая опасная схема поведения, она разрушает человека изнутри. Тогда в семейных историях появляются сведения о смерти родственников от заболеваний, которые потом передаются следующим поколениям вместе с опытом несогласия с устройством этого мира.

Социальная память является отправной точкой для дальнейших действий человека, дальнейшего конструирования будущего, закладывания фундамента опыта для будущих поколений. Решая свои жизненные задачи, человек использует те или иные перспективы (возможности), с помощью представлений (перспектив) о событиях будущего («для того, чтобы получить это, мне нужно сделать то…»). Для целедостижения субъект может актуализировать свою «биографическую ситуацию» и «запас знаний» (опыт личностный и опыт предков, выраженный в форме социальной памяти).

Таким образом, наша концепция представляет семейно-родовую память как совокупность структурных элементов коллективного сознания, образующих некое информационное поле, в котором зафиксированы опыт, знания, образцы и модели поведения, сформулированные предками и переданные в качестве символического капитала потомкам. Семейно-родовая память, в свою очередь, является структурным элементом социальной памяти территориальной или этнической общности, а также памяти общечеловеческого уровня.

 

Раздел 2.

Основные исследовательские программы

в изучении семейно-родовой памяти:

классические основы и современное применение

 

Опора на исследовательские программы в философии является основой методологического плюрализма в современной науке. Актуальна востребованность использования в современных исследованиях комплекса достижений концептуальных и компаративистских подходов, которые накоплены в социально-гуманитарных дисциплинах в ХХ в. На классических основах социально-философских исследовательских программ (натуралистской, марксистской, психологической, культурцентристской) создаются новые комплексные программы, предполагающие использование информационных и компьютерных возможностей нового времени.

Основные идеи исследовательской программы классического и постклассического марксизма изучают детерминацию явлений и процессов духовного плана развитием экономической сферы. Вебер предложил собственное понимание развития капиталистических отношений, обусловленное духовными постулатами протестантизма в Западной Европе. Для восстановления генетического характера понятия, относящегося к культуре, считал М. Вебер, нужно отойти от привычного усреднения эмпирической действительности, вскрыть своеобразие явлений культуры[48]. Вслед за М. Вебером многие исследователи стали считать, что наука не должна анализировать человеческое действие на основе биологических законов, как предполагалось в натуралистской программе. Социальная философия должна распознавать те смыслы, которыми люди наделяют свои действия, verstehen – это процедура, позволяющая получить доступ к этим смыслам. Подлинное мастерство исследователя заключается в том, что «известные факты соотносятся с хорошо известными точками зрения и между тем создается нечто новое», так происходит познание культурного значения исторических связей[49].

Культурцентристская программа сформировалась как оппозиция натуралистической программе и обогатила социальную философию исследованиями духовной стороны жизни. Традиции этой программы были заложены философами Баденской школы неокантианства (В. Виндельбанд, Г. Риккерт), которые разработали принципы ценностной философии – принципы различения «наук о природе», наук о человеке («наук о духе»), «наук о культуре». Последние требуют выработки особых методов познания реальности. Так, индуктивный метод, предложенный Ф. Шлейермахером, практически представляет собой историко-феноменологический метод исследования, благодаря которому можно проследить традицию вплоть до начального опыта, понять его сущность.