Семейно-родовая память как социальный феномен (стр. 20 )

Ø          С помощью качественных методов можно изучать социальную мобильность населения. При этом люди не просто фиксируют изменения своих социальных позиций, но и объясняют причины этих изменений.

Ø          История жизни семьи представляет собой результат экзистенциальных трудностей для ее членов. Вспоминая о своем жизненном пути, человек совершает акт принятия неудобной жизненной ситуации, переживает трудные моменты жизни и этим позитивно влияет на будущее своих потомков.

Ø          Социальную память поколений нельзя прервать насильственно. Если есть необходимость отказаться от части запаса социальных знаний предков, то объем памяти, при этом, не исчезает, она просто трансформирует свое поле оперативной информации, не допуская в запретные зоны целые поколения, открывая лишь случайно запас опыта пострадавших генераций. Манипуляции с объемом социальной памяти опасны. Они неизбежно грозят потерей внутренней духовной целостности народа, которая, в свою очередь, может ослабить силу поколения. Опираясь на опыт и мудрость отца и деда, сын быстро решает социальные задачи реальности. Теряя силу, поколение ставит себя под угрозу внешней агрессии. Единство родственное и национальное базируется на едином сознании, единых позициях социальной памяти, общей для народа. Разрывая эту целостность, можно разорвать духовный оборонительный щит общества.

Ø          Исследуя процессы трансляции семейно-родовой памяти, мы выявили механизмы трансформации объема памяти, поглощения памяти потомками, блокировки и актуализации семейной памяти.

Семейно-родовая память – хранилище духовного и социального опыта общности. Формируя свои характеристики в структуре ментальности, она имеет свою историю, при изучении которой нужно учитывать историю идеологии, особенности воспроизводства ценностей социальной группы, воспроизводства традиций, семейного педагогического наследия, специфику воображения и проблемы реконструкций памяти. Особое влияние на сохранение в памяти событий жизни оказывают политические и исторические события, травмирующие социокультурную ткань жизни, искажающие пространство социальной памяти. Мы подчеркиваем социальную, идеологическую и событийную (индивидуально-биографическую) детерминированность сохранения в семейно-родовой памяти истории жизни территориальной или этнической общности. Особое место в программе культурного наследования опыта предков занимают процессы переплетения и взаимопроникновения макро- и микроуровней функционирования семейно-родовой и социальной памяти общности.

Чтобы принять во внимание столь широкую область факторов и характеристик объекта, нужно выработать особые методологические подходы и методическое оснащение. Важно учитывать неоднозначность интерпретативных методик, необходимость верификации нарративов, инвариантность и ограниченность событийности. Изучение процессов формирования и трансляции социальной памяти семей, запечатлевшей политические события региона возможно с помощью применения сравнительного анализа линий судеб нескольких поколений. При работе с эмпирическим материалом нужна опора на семейные сценарии жизни, передающиеся последующим поколениям, типологизация сюжетов, сравнение типичного и уникального в судьбах людей. Такую возможность предоставляет сочетание качественных и количественных методик исследования на основе междисциплинарного подхода, соединяющего несколько направлений культурцентристской программы социальной философии, с привлечением потенциала социальной генеалогии, социологии, этнологии, истории.

Работа с нарративами в качестве «человеческого» материала для научных осмыслений становится актуальной процедурой социально-философского анализа реализации семейно-родственной общностью программы культурного наследия социального опыта потомками, трансформации образцов семейного поведения, актуализации опыта выживания общности в кризисных исторических условиях.

 

Раздел 5.

Социальные самоидентичности

новообразованных сибирских сообществ

как основа семейно-родовой памяти

 

Отличительные черты жизни сибиряка могли сформироваться в результате социальной селекции людей, основавших на территории к востоку от Урала грандиозную колонию. Образ сибиряка может быть лишь результатом социальных стереотипов восприятия русского, живущего за Уралом, другими русскими, проживающими за пределами горной границы. Действие стереотипов таково, что члены группы обращают внимание, как правило, на те характерные черты, которые требуют подтверждения для функционирования образа восприятия в сознании. Это означает, что «сибиряк» может быть лишь образом группы людей, а не специфической реальностью группы. С другой стороны, люди начинают действовать согласно стереотипам их восприятия, «подыгрывая» социальным ожиданиям других. В результате они становятся тем, чего от них ожидают другие.

При анализе таких представлений мы опираемся на «концепцию инклюзии» (Н. Луман). Она предполагает самоназвание системы, которое в силу своей фиксированности может быть воспроизведено и использовано. В систему могут инкорпорироваться новые члены, которые принимают имя данной системы. Собственные имена противопоставляют собственную систему некоторой другой системе. На этом контрасте осуществляется идентификация сибиряков, как жителей территории и носителей определенного вида культурных традиций и структуры социальной памяти. Это ведет к содержательному обогащению текстов, посредством которых система обозначает саму себя. Подобные тексты Н. Луман называет самоописаниями[135]. В сознании русских от начала освоения и до настоящего момента Сибирь – это «другая страна». В основе формирования современного населения была географическая отдаленность с экономическими и политическими характеристиками «одной из резко отмежеванных провинций», отдельного от России «физического организма». отмечал, что «русские люди, обитающие на этом придатке, не могут не чувствовать, что они живут в особых условиях»[136].

Сибиряки – потомки мигрантов. С точки зрения социального окружения, проживавшего на их исторической родине, желание отдельных семей и целых семейных кланов добровольно переселиться в «земли неведомые» выглядело патологично. Русский – землепашец, его сила в его корнях, пущенных в землю, на которой он родился. Уезжая, переселенцы закрепляли за собой образ ненормальности. Сами сибиряки воспринимали переселенцев с пониманием, для них переселение – типично, нормально. Мы считаем, что это отношение, с одной стороны, аномальности, а с другой, – толерантности является «точкой отсчета» в формировании образа русского сибиряка, отличающегося от остальных русских европейцев.

Объективно изучить носителя этого образа целесообразно с помощью одновременного видения объекта как изнутри его жизнедеятельности, так и снаружи. Мы постараемся придерживаться этого взгляда в дальнейшем изложении в качестве «смеси надежды и реализма». В самом деле, «социализированные определенным путем люди слепы в понимании самих себя. Многое они воспринимают бессознательно, как не требующее доказательств или обсуждения, – «последней заметит воду рыба»[137]. Сибиряку трудно описать своих земляков, при этом удержаться от излишней эмоциональности по отношению и к «своим», и к «чужим». Взгляд со стороны – важный факт оценки жизнедеятельности группы. «Иностранцам понятны вещи, которые не поймут коренные жители. С другой стороны, иностранцы, будучи «чужаками» не могут войти «внутрь», как это делают туземцы, и потому всегда чувствуют некий осадок растерянности и затруднений»[138].

Что ищет «чужак» в сибиряке? Подтверждение собственных стереотипов: например, наличие особенного «сибирского характера» или «сибирского здоровья». Предположим, такие качества действительно есть у некоторых представителей территориального сибирского сообщества. Однако эти особенности сибиряков сформировались не только благодаря географическому фактору и особенным климатическим условиям. Они суть глубокого влияния ближайшего социального окружения. К нему можно отнести иноэтничное окружение, семью, родственный коллектив, наследие семейной социальной памяти: «Я такой, потому, что таким был мой дед».

Жизнь сибиряков-старожилов протекала в экзотическом окружении местных этносов, в котором нужно было сначала утвердить себя (самоопределиться), затем найти возможность общения с «туземцами» (интегрироваться в их среду). Мы обратили внимание, что самоопределение сибиряков осуществлялось в двух направлениях: 1) по вероисповеданию (старообрядцы дистанцировались от православных, поляки-католики строили свои костелы); 2) по территориальному признаку, который зафиксирован в топонимии новых территорий. Так выстраивалась социокультурная граница, в рамках которой переселенец мог ощущать себя комфортно. В этом заключалась адаптационная функция идентификации. В результате «внешний мир предстает человеческому сознанию в скорректированном, адаптированном виде, где степень присущей всему внешнему миру тревожности снижается. Реальность как бы структурируется через символические элементы, получающие особое значение в ходе активности «защитных механизмов»[139].

В основании специфики процессов интеграции переселенцев в сибирскую среду лежит особенность национальной психологии русских, на формирование которой положительно повлиял, по мнению , туранский этнопсихологический тип и туранский элемент в русской культуре. Этот этнопсихологический тип объединяет различные группы генетически неродственных «уралоалтайских» народов: угрофиннов, самоедов, тюрков, монголов и маньчжуров[140], в соседстве с некоторыми из них и пришлось обустраивать свой быт сибирякам. «Туранский фактор определил ту нейтральную культурную среду, которая принимала всяких богов и «терпела» любые культуры, не нарушая «чистоты» русского национального творчества»[141].

пишет о «некотором эзотерическом содержании этнической культуры … – культуры для внутреннего пользования, культуры, скрытой от посторонних». На основе такого видения себя создается «образ для других» с помощью легенд, мифов о себе, которые пропагандируются с целью наладить адекватную (с точки зрения «образа для себя») коммуникацию с внешним миром[142].