Семейно-родовая память как социальный феномен (стр. 22 )

Довольство на тюменских равнинах, в котором живет население, П. А. Кропоткин объяснял так: «Главная причина, конечно, предприимчивость и трудолюбие, … а потом отсутствие крепостного права»[153]. Поздние переселенцы отмечали обычай гостеприимства сибиряков: «Сибиряки – любители по гостям ходить, чай пить. У них на столе всегда самовар был горячий», – сообщает респондент. «А к рассейским придешь, – даже чаем не угостят (видимо из-за привычки к бедности)», – подтверждает потомственная чалдонка. Отметим, что в характере сибиряков достоинство было важным элементом.

, изучая взаимоотношения между старожилами и поздними переселенцами, приходит к выводу, что различие между двумя группами сибиряков – время переселения. Старожилов она характеризует как крестьян, «которые отличались от новопоселенцев … замкнутостью и осторожностью. Старожил ценил свой труд и с опаской относился ко всему новому». Переселенцами она называет крестьян из «центральных губерний России, которые видели в переселении в Западную Сибирь шанс улучшить свою жизнь, шанс улучшить свое благосостояние»[154]. С этой точки зрения различия, действительно, проследить трудно. Но эти различия, очевидно, были глубокими и оказывали длительное время влияние на неприятие старожилами поздних переселенцев в среду «своих».

Коренные сибиряки считали странными некоторые обычаи новоселов, их сельскохозяйственные нововведения озадачивали старожилов. Европейские крестьяне удивлялись, почему в Сибири не растут плодовые культуры, гречиха, а также тому, что, оказывается, тулуп может быть не один на всю семью, а у каждого ее члена. Однако в процессе общения противоречия в обычаях выровнялись, в следующем поколении сибиряки уже не заостряли внимание на особенностях происхождения. Это общение было взаимовыгодным, хотя и конфликтным. Одни могли устроить поджог, другие – в отместку за потраву их паров, травили скот переселенцев. Одним нужно было приспособиться к более суровым природно-климатическим условиям, другим – принять на вооружение более эффективные приемы ведения землепашества. Поздние переселенцы везли с собой с собой семена новых растений, которые не были известны местному населению, ручные и даже конные молотилки, многие новоселы умели изготавливать веялки и другие сельскохозяйственные орудия труда, значительно облегчавшие и совершенствовавшие занятие земледелием[155]. А. А. Кауфман считал переселенцев членом многочисленного хорошо вооруженного войска, которое плохо одето и обуто, но имеет кое-что, всего более нужное для подчинения природы: его соха, особенно из северных губерний, гораздо глубже вспахивает землю, нежели сибирская колесуха[156].

Отметим, что мы не исследуем особенности жителей локальных поселений с этнически однородным составом, приехавшим во время последних волн переселения (украинцев, латышей, чувашей, коми и т. п.). В центре нашего внимания – русские крестьяне, которые интегрировались в социальную среду старожилов, «русских сибиряков». Это дистанцирование в повседневной жизни между соседями, между потенциальными брачными партнерами, в религиозной жизни (сибиряки смеялись даже над тем, как новоселы «кладут крест», не пускали поначалу единоверцев дальше притвора) свидетельствует об осознании старожилами себя особой группой населения, отличной от русских «коренной России», со сложившейся «картиной мира». Мы считаем, что это свидетельствует о специфике формирования коллективного бессознательного сибиряков, у которых сложился фундамент восприятия себя и образа других, основанный на рационализации социального опыта.

Опыт поздних переселенцев подвергался цензуре, недоверию и осмеянию, представлялся сибиряку как неконкурентоспособный. Новоселов можно было пустить на зиму за определенную плату к себе на квартиру, нанять в батраки. Такая наемная работа была выгодна для поздних переселенцев: за время работы они налаживали отношения с местным населением и получали навыки ведения сельского хозяйства в Сибири. Эти две группы сибирского населения могли соперничать, но были симбиозом, помогали друг другу совершенствовать земледельческие практики, что являлось инновацией и для переселенцев, и для старожилов.

Представители следующего поколения старожилов перестали противиться поселению на их землях новых соседей, принимая в батраки тех, кто победнее, выдавали за новоиспеченных сибиряков замуж своих дочерей. Социальное деление на старожилов и новых переселенцев отменилось само собой в процессе культурной ассимиляции с богатеющими переселенцами, перенимающими черты сибирского характера.

Сибирские старообрядцы – еще одна большая группа, которая долгое время держалась особняком, заявляя о своей исключительности. Главная черта религиозного сознания староверов – догматизм и строгая каноничность, в некоторых направлениях раскола доведенная до фанатизма. Идея «неосквернения», сохранения в чистоте уклада жизни не позволяла выражать радушие к тем, кто приезжал позже. Несмотря на замкнутость общин, на брачном рынке старообрядцы долгое время придерживались строгих правил: браки были возможны только среди единоверцев, состоящих в родстве не ближе восьмого колена. При половой диспропорции с преобладанием мужчин, старики строго следили за тем, чтобы невест не выбирали из семей православных старожилов или казаков. Такие случаи женитьбы были единичными. И, хотя сноха принималась в семью, после смерти ей не находилось места на старообрядческом кладбище.

Отличительная черта старообрядческих общин – сплоченность. Переселялись старообрядцы за свой счет общинами и семейными кланами, которые в пути не распадались. Среди переселенцев старообрядцы имели меньше всего потерь во время долгого путешествия. Зажиточные семьи помогали в дороге бедным единоверцам[157]. Эти искатели счастливого Беловодья везли с собой вместе с домашним скарбом книги. отмечает, что их отношения между собой были выстроены на основе специфической государственности: например в обиходе бегунов были свои особые паспорта граждан Беловодья. «Потрясающий факт: раскольничья «Святая Русь» имела свое гражданство. В известном смысле можно сказать, что он мыслилась именно как государство»[158]. У бухтарминских каменщиков[159] Беловодье имело смысл социальной модели мира. Можно предположить, что эта легенда суть сохраненного в социальной памяти образа древней вольницы, принесенного старообрядцами на земли Сибири: «никакой власти, никакого начальства, свобода вероисповедания, совести». Возможно также, что социальная память сохранила адреса мест, где вновь поселились люди чистых помыслов и твердого духа. Случайно ли, что «семейские» расселились за пределами Байкала (своеобразной границы Белой воды), а «каменщики» и «поляки» выбрали «самые чистые места» в Алтайском крае – вблизи г. Белухи?

Большие семьи старообрядцев, часто составляющие общину, насчитывали 20-40 человек, отличались особенным мировоззрением, пропитанным религиозностью и традиционализмом (культ представления, молитвы, иконописания, книгопечатания, рукописная традиция, обряд, крюковое знаменное пение). Воспитание детей было основано на традициях уважения к семье и к старшим, к родне и к соседям. При детях о старших плохо не говорили. Родню близкую и далекую знали до пятого колена. Генеалогические предания у старообрядцев имели широкое распространение, передавались «из уст в уста».

Эти традиции, наполняемые глубокими сакральными смыслами, охранялись ревниво и строго. Так, по наблюдениям этнографа , семейские, унаследовавшие песенные традиции крестьян Воронежской и Белгородской губерний, сохранили их, проживая в пределах Польши, а потомки принесли их из-за границы в Забайкалье. В этом смысле социальная память в семьях старообрядцев выполняла функцию консервации традиций. Эта категория сибиряков несла миссию хранителей культуры и порядка. «Суровая жизнь по закону (Божественному), особое законопослушание (гражданское, в тех согласиях, где связи с миром не пересекались), строгий внешний порядок и чистота были причиной особой зажиточности и богатства старообрядцев»[160]. Путешественники отмечают особое довольство и цветущее здоровье, которое они встречали в семьях старообрядцев Забайкалья. Традиции книжной культуры, культ труда, апокалипсические настроения (эсхатологизм), соборность, социальная однородность отличали этноконфессиональные сибирские общности.

О меньшей социальной значимости женщины в семьях староверов говорит факт утраты потомками не только отчества родоначальницы, но и, нередко, имени. Изучая истории старообрядческих семей, мы обратили внимание на то, что потомки не могут точно указать имена женщин-прародительниц (прабабок) уже в третьем колене.

Третья большая группа источников – нарративы потомков ссыльных поляков (после событий польского восстания 1863 г.), которые больше напоминают семейные легенды. Они отмечают, что родоначальники старались скрыть свою этническую принадлежность, изменяя родовые имена на русские. Потомки других этнических групп: латышей, эстонцев, коми, немцев свидетельствуют о стремлении семей родоначальников смешаться с местными жителями, освоить язык, породниться. Уже через два поколения национальные особенности потомков стираются, национальный язык утрачивается. Внуки с изумлением делали открытия о культурных традициях и национальности дедов.

Изучая нарративные интервью, мы отмечали, что в собирательный портрет сибирской семьи каждая новая волна переселенцев добавляла свои штрихи. Обычаи и характеры разных переселенческих групп не смешивались даже после заключения брачных союзов между кланами. Группы старообрядцев в литературе называются «субэтническими и этнографическими группами русских», а русские казаки вообще считают себя особым народом. Это разнообразие долгое время развивалось параллельно, формируя и уточняя черты сибирского социального характера. В этом портрете выделялся тип патриархальной русской семьи, не конфликтующий с семейными укладами других этнических групп.

Анализ семейных историй сибиряков позволил нам сделать вывод, что патриархальность суть видения мира, характер менталитета семейного человека. Сибиряки видели (или хотели видеть) мир, состоящий из сильных единоличных хозяйств, во главе которых стояли мужчины, осознающие свой реальный авторитет, силу для защиты своих семей. Эти мужчины – основатели сибирских крестьянских родов, которые давали возможность своим женам быть многоплодными и уверенными за жизнь своих детей. Престарелые с ностальгией вспоминают устоявшийся быт, семейные традиции, ясность смысла своего существования, который заключался в служении Богу, земле и людям.