Семейно-родовая память как социальный феномен (стр. 25 )

Таким образом, кровнородственный институт является сложной структурой функциональных характеристик, иерархичных статусных позиций и связанных с ними регулируемых социальных отношений между людьми, признающими себя родственниками. Такие отношения институциализируются в моделях и стандартах родственного поведения, подвергаясь историческим и социокультурным трансформациям.

Кровнородственные союзы – это структурное и территориальное образование, основанное на механизмах слияния родов и оформления их в более крупные социальные структуры для использования возможностей демонстрации символического капитала, выстраивания выгодных матримониальных стратегий. Они зависят от сплоченности членов кровнородственного союза и являются показателем успешности функционирования.

В процессе функционирования кровнородственного института семейно-родовая память воспроизводится в повседневных социальных практиках родственной общности. В свою очередь, семейно-родовая память сама является социокультурным механизмом воспроизводства кровнородственного института, способствующим сохранению и преумножению адаптивных его возможностей, способности к самосохранению и самовоспроизводству.

Функционирование и воспроизводство семейно-родовой памяти рассматривается в региональном контексте с учетом историчности и социокультурной специфики формирования общности. Непропорциональный в гендерном, этническом и конфессиональном контексте рост населения Сибири, поселенческие и географические особенности определили инновационную структуру брачности на основе метизации и миксации культурных традиций, недопустимую в традиционных (европейских) условиях. В совокупности с другими факторами (группы природно-климатических, социокультурных, политических) это определило особенности формирования семейно-родовой памяти в этнокультурном и поселенческом контексте.

Кровнородственный институт играет доминирующую роль в сохранении, трансляции и воспроизводстве семейно-родовой памяти общности. Это отражается в бытовании у общности специфического представления о себе, как о людях, имеющих особенную конструкцию идентичности, которая отразилась в самоопределении и самоназвании по территориальному признаку – «сибиряки». В представлениях сограждан Европейской части России закрепился стереотип сибиряка, обладающий особенными социально-психологическими, адаптивными, этнокультурными, семейно-бытовыми чертами и свойствами.

Раздел 6.

Социальные катаклизмы и семейно-родовая память

 

Память, социальная, индивидуальная и семейно-родовая, – базисный идентификационный и форматирующий стержень человеческого сознания. Однако, это весьма хрупкое образование, подверженное в истории травмирующим деформациям. В этом фрагменте работы мы попытались рассмотреть поведение семейно-родовой памяти в особом социальном режиме «социальных катаклизмов», резко отличном от эволюционного, привычно-размеренного хода событий. И оно оказалось весьма необычным. Экстремальные социальные события не только существенно изменяли содержание семейно-родовой памяти – в виде социокультурных, исторических травм, их преодолений – но оказывались и некими «точками бифуркации» в основательных ее изменениях.

Восприятие исторической и культурной травмы членами группы основано на функционировании социальной памяти, которая дает материал для сопоставления прошлых ситуаций и измененных состояний жизни группы. Если люди интерпретируют события как опасные для сохранения традиционных привычных социальных практик, то такие события воспринимаются как травмирующие. Социально-культурная ткань общественной жизни теряет свою плотность, однородность, в это время происходят разрывы в потоках социальной памяти: образцы нормативного поведения сталкиваются с невозможностью их воспроизведения в новых условиях.

Если в канву формирования социальной памяти входят травмирующие осколки исторической или культурной событийности, то память изменяет свой рисунок. Наследники начинают острее воспринимать исторические события. Энергетически сильные «пятна» в структуре менталитета могут изменить самосознание общности, ее восприятие новых социальных ситуаций и реакции на политические события. Это маркеры социального поведения членов общности, которые не в состоянии закрасить в унифицированный цвет события социальной или политической практики. Так политические события могут отразиться в структурах коллективного сознания, на разных уровнях социальной памяти.

На стыке веков обычно происходят события, которые потрясают основы устоявшейся жизни, быта, миропонимания людей. Так к 1889 г. завершился процесс вольной крестьянской колонизации. Началось воплощение государственной переселенческой политики. С этого времени новоселов стали называть «поздними переселенцами». Несмотря на различия старожилов и поздних переселенцев, постепенно усиливался процесс обмена культурными традициями и обычаями.

Семейно-родовая память не ограничивается периодом «золотого века» сибирского крестьянства – времени исполнения желаний поздних переселенцев и усиления потенциала родов коренных сибиряков. Об этом периоде с теплом и ностальгией рассказывали прабабушки и прадеды своим внукам. Было бы неверно идеализировать жизнь на рубеже веков. Однако в исследовании мы опираемся на события, отраженные в семейно-родовой памяти людей, реконструированные и отрефлексированные потомками крестьянских родов. Семейно-родовая память крестьянского сословия основана на семейно-общинной идеологии, работает на воспроизведение «кода крестьянственности» (добротное хозяйство, семейное довольство, предсказуемость завтрашнего дня). Знание этих характеристик – важный фактор успеха всех государственных реформ. Переселенческая политика царского правительства на протяжении второй половины XIX - начала XX вв., хоть и не отличалась последовательностью, но учитывала особенности этого кода крестьянской социальной памяти. Нарастание самовольного переселения на восток (с 1861 и до конца 1880-х гг.) свидетельствовало о желании крестьян воспроизводить социокод памяти – «земля и воля».

Точкой отсчета следующего этапа переселения можно считать 1889 г. (1889-1917 гг.). Он связан с плановой государственной переселенческой политикой, организация и идеология которой также укладывалась в русло действия социокода памяти – земля, семейный достаток, крепкое хозяйство. Результатом стала эффективность такой политики, отраженная в семейно-родовой памяти потомков переселенцев. Реформа и процессы переселения, связанные с ней, стимулировали динамику социального опыта крестьян, который в дальнейшем отложился в семейно-родовой памяти.

Новая советская переселенческая политика развивалась в рамках жесткой административной системы. «Советский этап характеризовали резко изменившиеся подходы властей к владению и пользованию землей, ориентация на коллективного пользователя ею, переход от политики массовых добровольных переселений к насильственно-вынужденным (начиная со спасательной переброски населения из районов, охваченных голодом, до спецпереселений военной поры)»[185].

Эффективность властных решений зависит от знания нужд и идеальных представления о нормальной жизни населения. Власть, не принимающая их в расчет, оказывается антагонистом социальной памяти (в том числе и на семейно-родовом уровне), ее решения встречают противодействие или непонимание среди людей.

В нашем исследовании сложность интерпретации эмпирического материала обусловлена столкновением правды истории и правды исторической памяти. Эти две правды не всегда совпадают. Первая долго культивировалась официальной наукой, поэтому то, что запомнили люди, может выглядеть как безосновательные обвинения властей. Правда исторической памяти, закрепленная в памяти семейно-родовой, отразилась в судьбах, кто и создавал историю региона.

Старики с горечью вспоминают семейные события первых десятилетий XX века. Мотивы сдержанности в изложении фактов, чувство печали и непонимания смысла происходящего определили рефлексию событий, заложенных в семейно-родовой памяти. События, которые они пережили, в современной научной литературе рассматриваются как социокультурная травма. Она трактуется как «социальный факт» в классическом, дюркгеймовском смысле. Это коллективный феномен, порождаемый разрушительными событиями. Социокультурная травма распространяется среди членов определенной группы, разделяющих этот факт. Приобретая характер факта внешнего по отношению к каждому из них, травма интерпретируется и воспринимается группой как нечто, принуждающее и налагающее обязательства на их действия[186].

Сфера культурных изменений считается наиболее травмогенной, где травмирующая ситуация разрушает «культурную ткань общества» и, «как все феномены культуры, обладает сильнейшей инерцией, продолжает существовать дольше, чем другие виды травм, иногда поколениями сохраняясь в коллективной памяти или в коллективном подсознании, время от времени, при благоприятных условиях, проявляя себя»[187].

Мы выделяем три уровня коллективного сознания, соответствующих уровням социальной памяти, на которых происходит восприятие социокультурной травмы: микроуровень (семейно-родовая память, в которой отражается восприятие событий родственниками); мезоуровень (социальная память представителей того или иного социального слоя, профессиональной, территориальной или этнической общности, разделивших одну судьбу, объединенных единством исторической памяти); макроуровень (социальная память этноса, нации, отражающая особое понимание своей истории в структуре социальной памяти человечества).

Такая структура дает возможность понимать социальную память с точки зрения ее особенностей:

·             неоднозначной интерпретации исторического события людьми в зависимости от их социального положения, степени успешности социальной карьеры, уровня осознания события (для себя и своей семьи, для территориальной или другой общности, в которую они входят, для истории государства);

·             взаимовлияния всех уровней социальной памяти (при этом иерархичность уровней социальной памяти зависит от остроты и специфики восприятия события личностью или группой, а также историческими условиями, в которых события прошлого могут стать особенно актуальными).