Семейно-родовая память как социальный феномен (стр. 27 )

Семейно-родовая память зафиксировала процессы сопротивления травме. В деревнях Алтайского края крестьянские семьи, разоренные хлебозаготовками, имели еще столько жизненных сил, что вновь поднимали собственное хозяйство. Однако их вновь объявили «кулаками», переместили в северные области. После этого семьи не могли восстановить утраченные силы и богатство.

В качестве вариантов сопротивления бытовали факты уничтожения скота, распродажи или раздачи имущества односельчанам, отказа от наемной рабочей силы, бегства в города, добровольного вступления в колхозы с целью защиты семей от полного разорения. Оживился брачный рынок: «богатые» торопились заключать браки с женихами или невестами из бедных семей.

В систему ценностей крестьянина входило добротное хозяйство, с которого можно кормить своих детей и престарелых родителей: запас зерна минимум на три года, семейное стадо, инвентарь, большой дом. Такой стереотип понимания достойной жизни выработался годами, подтвердился опытом, прочно врезался в социальную память. А теперь «все добро» нужно было отдать. Кому? На каком основании? А чем кормить своих детей? Никакие идеологические лозунги не стали ответом на эти крестьянские вопросы.

Впервые люди, культивировавшие достоинство и вольность в своих моделях поведения были унижены укрепившей свои позиции новой властью. Перед семьями встали проблемы выживания в условиях отсутствия гарантий в завтрашнем дне, угрозы депортации и физического уничтожения за то, что еще вчера считалось достоянием и качеством семейного капитала – достаток и добротное хозяйство.

Терпеливые и смекалистые не стали устраивать бунты протеста, ограничиваясь поджогами сельсоветов, хождением возбужденной толпой к «начальству». Защищая свои семьи от возможности раскулачивания, крестьяне уничтожали скот и птицу, распродавали свое имущество или просто раздавали его односельчанам, отказывались от наемной рабочей силы, что в первое время защищало их от бесчинств властей. Но в дальнейшем, осознав крайнюю ненадежность этих средств защиты, семьи выгоняли со двора скот, и, собрав дорожные узлы, пытались бежать из деревни.

Травматические события наполняются новыми смыслами. Так, колхозы стали рассматриваться как «наказание за грехи». Старики вспоминали, как после войны распространились слухи, что «в благодарность за победу Сталин распустит колхозы». Нарушая мир привычных смыслов, новые смыслы также несут травму. Они продолжают жить, вносят раздвоение, конфликт внутри культуры, сталкивают сознание членов группы, ожидания и реальность.

Травматическая ситуация входила в стадию «совладания» (завершение травматической ситуации) под влиянием факторов давления. Они основаны на базовых ценностях: ценности семьи, прощения и милосердия, ценности порядка, общности, понимание отрицательного влияния саботажа и т. п. К этому добавляется фактор повседневности – ежедневные семейные и профессиональные заботы и проблемы, которые для человека становятся более актуальными, чем боль прошлых потерь. Но, судя по высказываниям пожилых людей, их семьи не простили разрушения жизненного мира и идеалов. Это непрощение они передали в качестве социального наследия в семейную память для потомков.

На семейных историях, посвященных 1928-1933 гг., лежит отпечаток отстраненности рассказчиков, как будто это происходило не в их семьях. Эта эмоциональная сдержанность чувствуется и в оценке дальнейших событий предвоенных лет. Нет историй осуждающих. Возможен простой отказ от повествования.

Лейтмотив историй, относящихся к предвоенному времени – страх. Сибиряки дистанцировались от власти, не идентифицировали себя с ней. Власть – это нечто, разрушающее их уклад, мешающее счастью, что-то вроде дождливых дней во время сенокоса. Перетерпи, все пройдет, а там – может и наладится. Они не могли признать возможность саморазрушения границ своих привычных социально ориентированных потребностей и своего места в мире идеального мироощущения. Травмирующая ситуация разрушила структуру потребностей членов семейно-родовой общности: материальных (депривация, лишение нажитого); социальных (распад социальных связей, гибель значимых членов семей); идеальных (невозможность освоить в состоянии стресса информацию о новых социальных условиях на большой скорости). Страх ограничивал «территорию» потребностей, лишал людей инициативы к действиям. Жестким действиям власти противопоставили угрюмое смирение, внешнюю демонстрацию лояльности.

Анализ предпочтительности воспоминаний позволяет судить об избирательности и обрывочности памяти. Вспоминается наиболее значимое, важное для человека. Внимание обращает факт отсутствия в воспоминаниях сообщений об исторических событиях на фронтах. Люди вспоминают и рассказывают только семейно-родовые факты. В историях они называют воевавших родственников, говорят о страданиях от потерь близких, о радости после получения известий с фронта. Вторая тема – рассказы о тяготах жизни в тылу, голоде, поиске средств питания.

Работа «от зари до темна», не приносящая удовлетворения, не закончилась в 1945 г., тяготы, связанные с предвоенным голодом, войной, плавно перетекли в послевоенные. Говоря о голоде, вспоминающие часто связывают все три периода в единый перманентный голод, иногда трудно определить, о каком историческом периоде говорит пожилой человек.

Посттравматическая адаптация отразилась на социальном поведении сибиряков. В историях, описывающих послевоенные события, об отношениях с властью не упоминается. В историях содержатся сведения о жизни семей, большей частью изложенных в стиле «банальных семейных сценариев»: родился, учился, женился, умер. Эти события в семейных историях фиксируются очень конспективно, обыденно сообщается о свадьбах, рождениях детей, болезнях, профессиональных достижениях, разводах, получении дипломов при окончании образования. Фраза: «Жили, как все», – самая точная для определения этих воспоминаний. Политическая жизнь страны идет параллельно с жизнью семей, ее события не фиксируются в воспоминаниях современников. За скобками повседневной жизни остаются съезды партии, международные отношения государства. Типична для семейных событий этого времени фраза: «Всю жизнь проработал…».

При анализе семейных историй наблюдается прерывность воспоминаний. Линия красочных семейных повествований о жизни прародителей, о действиях власти, использующей карательные методы, превращается в пунктирную, когда жизнь протекает однообразно, становится похожей на жизнь соседей. Ситуация парадоксальна: события давнего прошлого (времена крестьянской колонизации Сибири) фиксируются в семейно-родовой памяти четко и подробно, а жизнь поколения родителей и собственная жизнь младшего поколения в семейных историях, представлена конспективно и кратко. Получается, что прадеды и деды, обосновываясь на этой земле, вершили семейную историю, делали нечто значимое, их личности окутаны ореолом романтики. Их потомки, вытянувшие на своих плечах годы войны, награжденные медалями и званиями, выглядят в семейных историях очень скромно. Биографическая ситуация, связанная с травматическими событиями, заслонила или стерла из памяти черты степенности и подвижничества, основательности и авантюризма. Но внутренний дух «сибирства», рожденный в старожильческих фамилиях, не исчез, поддерживал последующие поколения, проявился в современниках, демонстрирующих мобильность поведения в ситуации выборов: быстрая смена профессиональной деятельности, установка на хорошее образование, желание профессионального роста.

Преодоление травмы (посттравматическая ситуация) – завершающая фаза травматического цикла. Иногда ее рассматривают как начало нового цикла травматической последовательности.

Посттравматическая ситуация может завершиться по нескольким сценарным линиям. В семейных историях мы выделили три типа таких сценариев.

- Мягкий сценарий был осуществлен после периода перестройки. Резкие экономические изменения привели к позитивным экономическим процессам, которые привели к росту благосостояния граждан и способствовали их согласию с переделом государственной собственности. Отдельные недовольные голоса с требованием пересмотреть итоги приватизации не нарушили построения фундамента политического сознания новой России.

- Жесткий сценарий предполагает запрет на семейно-родовую память, например, в условиях депортации или социальной депривации этнических групп, принуждаемых на новом месте к запрету на родной язык и невозможности воспроизводства обычаев и традиций в новой культурной среде.

- Сценарий «по необходимости» возможен, когда канва событийности резко изменяется, ситуация выходит из-под контроля власти. Новая ситуация, следующая за травмогенной, может быть более опасной. Например, угроза суверенитету государственности оттеснила на второй план личные обиды на власть и страдания разоренных сибирских крестьян и потомков репрессированной интеллигенции. Война после волны репрессий сплотила население страны, которое, забыв о личных потерях, встало на защиту рубежей государства.

В первых двух случаях травматическая ситуация перерастает в процесс «совладания с травмой», постепенно переключая внимание людей на повседневные заботы, связанные с рождением и воспитанием детей, межличностным взаимодействием. «А что вспоминать? Жили, как все», – типичный рефрен семейных историй 1950-70-х гг. Это рутинный вариант сценария, когда власть, как правило, переживает кризис или занята процессом передела собственности. Так действует усталая или слабая власть.

Сильная власть может волевым усилием переключить внимание населения, предложив ему некий социальный проект, который отнимает большое количество энергетического и жизненного потенциала у людей. Например, можно предложить завершить «пятилетку в четыре года», вызвать волну политической активности и утомить население нескончаемой чередой референдумов и выборов. Подобные этим действия снимают на некоторое время социальную напряженность.

Такой вариант совладания с социокультурной травмой можно назвать проблемным. Он более опасен для нормальных механизмов функционирования семейно-родовой памяти, так как накладывает на открытую рану очередную травмирующую ситуацию. В результате население, пережив болевой травматический шок, отвлекающий от решения повседневных вопросов выживания, начинает демонстрировать «низкий уровень политического сознания»: спад политической активности, социальную апатию, внешнюю лояльность при высокой степени конформности.