Семейно-родовая память как социальный феномен (стр. 2 )

В 70-е гг. ХХ века прошла дискуссия о самом термине, обозначающем коллективную историческую память социальных групп. Предлагались близкие по значению термины: «историческая память» (Э. В. Соколов, , ), «память мира» (А. Моль), «надындивидуальная система информации» (), «внеэнергетическая система информации» (), «внешняя память» (А. А. Малиновский), «социально-историческая память» (А. И. Ракитов), «внегенетическая система социального наследования» (И. Л. Андреев), «глобальная общественная память» ().

Сегодня предметом философского дискурса является преимущественно коллективная память, основанная на устных историях свидетелей исторических событий. Исследователями отмечается функциональное назначение социальной информации, хранящейся в памяти человечества: обеспечивать накопление, хранение, трансляцию из поколения в поколение жизненно важного опыта для сохранения человечества как биологического вида и как социальной общности.

Изучению социальных характеристик памяти в традициях социологической науки в ХХ в. посвятили работы Я. Ассманн, П. Жане, А. Моль, М. Хальбвакс. Основы исследований коллективной памяти в культурно-историческом контексте заложил М. Блок. Выработаны подходы к изучению «исторической памяти» людей: социально-сциентистский (Дж. Тош), культурно-антропологический (Й. Рюзен). В исторических исследованиях широко применяются мемуарные автобиографические источники, свидетельства очевидцев об исторических событиях (Л. Пассерини). Особенности политической памяти изучены М. Злотковским, М. Левебром.

В Германии с середины 1980-х гг. проблемы сохранения «памяти о прошлом» и «памяти о настоящем», объединяющей группы и определяющей групповое сознание, отражены в материалах конференции (Фрайбург), совместного польско-немецкого исследования «Воспоминание, забвение, вытеснение. Польские и немецкие опыты» (Висбаден), в коллективной монографии «Культура как память». Авторами публикаций были О. Эксле, И. Дройзен, Р. Херцог, К. Шмид.

Неклассическая научная парадигма изменила приоритетное направление исследования социальной памяти. Проблема заключается в интерпретации ценностно-смыслового содержания процессов формирования и механизмов трансляции социальной памяти. В последние десять лет обострился интерес к социальной памяти, как к историческому феномену, способствующему сохранению и воспроизводству идентичности социальных групп, общностей, наций. Начало работы в этом направлении было положено группой историков Института Всеобщей истории РАН под руководством Л. П. Репиной («Социальная память и историческая культура Европы», 2001-2003 гг.).

Функционирование памяти проявляется в семейно-родственных коллективах, представляющих институт кровного родства. Действие социальной памяти закрепляется в традициях межпоколенного взаимодействия, приобретая социокультурную, историческую, этнокультурную и генетическую значимость как символическая программа наследования опыта прошлых поколений. Изучение этих аспектов также возможно и с позиций генетической социологии, которая сложилась в России в конце XIX в. С помощью генетико-социологического метода М. М. Ковалевский изучал институты семьи, собственности и государства. Такой подход проявился также в работах С. Муромцева, К. Тахтарева, П. Сорокина, которые, исследуя социальное явление, рассматривали причины его возникновения и развития. Основы отечественной генеалогии в конце XIX – начале XX вв. заложили , , Г. А. Власьев, создав русскую генеалогическую школу. В конце ХХ века после значительного перерыва в отечественной науке отмечается интерес к этой области знания. Свидетельством повышения престижа генеалогической науки в общественном сознании стала конференция «Генеалогия. Источники. Проблемы. Методы исследования» (1989 г.).

Генеалогия как наука демонстрирует свою многоаспектность в изучении биологической, материальной, эколого-географической сторон природы человека благодаря исследованиям историков (М. В. Борисенко, А. А. Введенский, С. Б, Веселовский, А. А. Зимин, Н. Н. Митрофанов, О. Н. Наумов, ), философов (), генетиков (Н. П. Бочков, О. В. Дмитриева, Р. Г. Кузеев), этнографов (Н. А. Бутинов). Применяя генеалогические методы, открыл новое направление социальной терапии – «психогенетику», объясняющую причины крепости родственных связей.

Разработке генеалогических методов посвящены публикации Г. М. Афанасьевой, , З. П. Иноземцевой, Г. А. Леонтьевой, , О. М. Медушевской, , Е. В. Пчелова, И. В. Сахарова. Проблемы генеалогических исследований рассмотрены в трудах Г. М. Афанасьевой, М. Е. Бычковой, , В. Б. Кобрина, В. А. Муравьева, , В. Н. Рыхлякова, А. Папушина, С. М. Ядугинеч, В. Л. Янина, С. Н. Яшина.

В 1980-90-е гг. появилось перспективное направление – восстановление историй непривилегированных сословий России. Так, (1993 г.), В. П. Бойко (1985 г.), (1977 г.), продолжают традиции, заложенные П. А. Флоренским, исследуя истории русских купеческих и крестьянских родов. (1993 г.), Ю. В. Коновалов (90-е гг.), И. Ю. Усков (2002 г.) исследуют генеалогию крестьянских родов, проживавших на Урале и в Сибири.

Работы русских социологов дополняются исследованиями зарубежных ученых, работающими в данном направлении (П. Бурдье, Т. Веблен, Э. Майер, К. Мангейм, , ). Сравнительный анализ использовали в этнографических исследованиях Б. Малиновский, М. Мид, Л. Г. Морган, А. Редклифф-Браун.

Традиционно выделяют два направления изучения интерпретаций смысловых значений: в русле герменевтического (В. Дильтей, Х. Гадамер, Ф. Шлейермахер) и феноменологического подхода (А. Бергсон, П. Бергер, Э. Гуссерль, Х. Кельнер, Т. Лукман, М. Мерло-Понти, Д. Уолш, М. Шелер, А. Шюц). Феноменология жизненного мира, предложенная Т. Лукманом, оформилась в гуманистическую феноменологию, продолженную в 1960-е гг. исследованиями в области этнометодологии (Г. Гарфинкель).

Особый взгляд на понимание исторической интерпретации, процедуру осмысления факта-источника с учетом интеллектуально-интерпретационных схем и связей предложили философы Школы «Анналов» (М. Блок, Л. Февр, Ф. Бродель).

Под влиянием постулатов «понимающей социологии» М. Вебера, Г. Зиммеля немецкие философы дали импульс развитию американской феноменологической социологии. В 1920-40-е гг. сформировалась школа качественной социологии, основанная в Чикаго (Э. Богардус, Х. Беккер, Дж. Мид, Ф. Знанецкий, В. Палмер, Р. Парк, У. Томас, П. Янг; Э. Берджес, Э. Сазерленд, К. Шоу).

В Англии проблемы семьи, семейного капитала, распада традиционных обществ в ХХ в. изучались П. Лазарфельдом, П. Томпсоном; в Германии – Л. Иновлоски; во Франции вопросы семейной социальной мобильности и трансмиссии семейного капитала исследуют Д. Берто, И. Берто-Вьям, А. Мюссель; в ЮАР социолог Я. Готцы проводит сравнительные исследования, основанные на материалах устных историй политзаключенных разных стран.

В России развитие методологии качественных исследований связано с изменением статуса личности, поворотом к гуманизации общественной жизни. В начале 1980-х гг. в отечественной социологии появляются работы в русле понимающей парадигмы. В 1990-е гг. организованы крупные проекты, в которых судьбы людей стали объектом исследования. Особенности применения биографического метода изучают И. Ф. Голубович, , В. Ф. Журавлев, , С. Рождественский, Н. Н. Козлова.

В общественных науках выработаны два основных подхода к исследованию социальной памяти: социально-исторический и культурно-антропологический.

Традиции исследования памяти как социального феномена заложил Э. Дюркгейм. Он писал о «коллективном сознании» как о совокупности «коллективных представлений» – мнений, знаний, типов поведения и других явлений духовной культуры, которые являются продуктом длительного развития общества и действуют надындивидуально[1], в них имеет место быть своеобразная умственная жизнь. Она богаче, чем практический опыт одного индивида, который вынужден обращаться к коллективным преставлениям.

Первым исследованием памяти в таком контексте стала работа французского социального философа и антрополога М. Хальбвакса («Социальные рамки памяти», 1925 г.), в которой доказана зависимость воспоминаний индивида от социальных ориентиров, объяснена роль памяти в процессе осознания человеком прошлого и настоящего, построения будущего. Этим было положено начало социально-исторического подхода к изучению социальной памяти. М. Хальбвакс был учеником Э. Дюркгейма, его научные выкладки базировались на идее «коллективных представлений».

Дюркгейм указывал, что для появления коллективного представления нужно, «чтобы несколько индивидов соединили свои действия, и чтобы эта комбинация породила новый результат»[2]. Так создается ткань новой реальности: органичное соединение коллективных сознаний определяет особенности индивидуального сознания.

М. Хальбвакс обратил внимание на различие между индивидуальными свойствами памяти (она может нести отпечаток его жизненной ситуации и его мировоззрения) и конструкциями памяти социальной группы.  Хальбваксу, индивиды помнят физически, естественным образом, а социальные группы закладывают в коллективное сознание, что и с каким смыслом запомнить. Это положение позволило нам сформулировать концепцию анализа эмпирических данных на уровне социальной памяти территориальной общности.

М. Хальбвакс вводит понятие «коллективной памяти» как социального конструкта: «Коллективы и группы …, задавая и воспроизводя образцы толкования событий, выполняют функцию поддержания конституирующей их коллективной памяти»[3]. Индивид – носитель памяти, особенности которой определяются его групповой идентичностью. «Социальные рамки», «ориентиры» настоящего обусловливают процессы запоминания и забывания. Их («рамки») образуют пространство, время, на них откладывает отпечаток функционирование языка. Социальная функция памяти – оформление, конструирование «рамки» эпохи. При этом социальной памяти отводится автономная от истории роль. История – это собрание очевидных фактов, которые актуализируются в коллективном сознании, «когда заканчивается традиция, когда затухает или распадается социальная память»[4]. М. Хальбвакс определил коллективную память как социальный конструкт, создающийся или изменяемый в соответствии с системой ценностей, и «писаной» историей («Коллективная память», 1938 г.).