Семейно-родовая память как социальный феномен (стр. 30 )

Будущее, воспроизводящее традиционные образцы поведения, можно назвать «старым». Повседневность определяет ход событий. Размеренный и утроенный быт территориальной или этнической общности не способствует радикальным изменениям в судьбах младших поколений. Когда людям хорошо живется, они о «новом» будущем не задумываются, сохраняя в своем сознании картину привычного предсказуемого будущего. Желание внутреннего покоя и стабильности медленно разрушает структуры «старого» будущего и неизбежно приводит к событиям травмирующего характера. Травматическая ситуация взрывает повседневную привычность, лишает будущее своей предсказуемости, активизирует коллективное сознание. В это время открываются каналы социальной памяти, заставляя людей искать варианты изменения повседневной жизни. Неопределенность будущего стимулирует процессы возникновения социальных инноваций, новых социальных технологий семейного поведения, воспитания потомства, профессионального становления, политического участия – выживания в резко изменяющихся условиях. Боль потерь, страдания от утраты привычных форм счастья – это чувства, тренирующие людей, необходимые для построения будущего. В самом деле, будущее открывается в «момент истины» – в периоды переживания общностью травматической ситуации.

Итак, для того, чтобы обрести новое будущее, старое будущее должно быть потеряно: пережито, принято, прощено. Иными словами, оно должно быть перенесено из разряда рациональной оценки, которую сделали официальные государственные представители на микроуровень, где идет ориентация на чувства (боль утраты, гордость за своего родственника, удовлетворение от собственной живучести). Выживает и выходит из катаклизмов и кризисов та общность, члены которой научились принимать потери, правильно понимать их смысл. Тогда социальная память сохраняет и помогает воспроизводить информацию мобильности и адаптивности – готовности к принятию нового будущего и разрушению традиционных форм повседневности.

Мы полагаем, что проблема методологического выбора заключается в определении того, что нуждается в научном анализе при осмыслении феномена семейно-родовой памяти: факторы, заданные условиями или смыслы, на которых покоится структура социальной памяти родовой (территориальной) общности, включающая длительность, глубину, границы, объем, импульсы, социоэнергетическое поле. В первом случае необходимо решить вопросы, связанные с доказательством истинности событий. Для этого достаточно из совокупности нарративов выбрать материалы, однозначно рисующие привычную картину, узаконенную историками, пренебрегая уникальными ситуациями, которые разрушают исторический стереотип. Однако социальная ситуация при таком подходе становится нереально «правильной», она лишается своей чувственной стороны, эмоциональной окраски, которая обычно является ключом к пониманию смысла действий людей. Социокультурная ткань более яркая и многослойная.

Следует также помнить об особенности постсоветского сознания людей, которые за десятилетия научились тактике двойного повествования: для официальных лиц и для друзей «на кухне». Поэтому, изучая специфику функционирования семейно-родовой памяти, мы применяли методологический принцип: «Из мира следствий – в мир причин», стараясь не «привязывать» исследуемые истории к жесткому историческому анализу, а понять причины возможного искажения событий в понимании людей.

Работая с материалами первоисточников, мы не стремились найти противоречия в описаниях событий или зафиксировать внимание на ошибках памяти. Нашей задачей было определение смысла, который люди вкладывали в свои действия, с позиции которого они эти действия объясняли. На основе этих самоосмыслений и самообъяснений, мы изучали формирование социальных практик у старших поколений.

В результате были найдены общие характеристики, которые объединяют разных людей на уровне биографических ситуаций. К ним добавились эпизоды разных биографий, в которых «типичные» семейные события повторялись на уровне разовых ситуаций. Далее появилась возможность перехода к максимуму – обобщения этих эпизодов в группы социальных практик, как ответы на ситуации, предлагаемые условиями жизни. Выстраивалась траектория жизненного пути различных социальных групп. Типичные семейные ситуации формировались в группы жизненных сценариев, фундаментом которых стали основные события, сохраненные в памяти: они повторялись в значительном количестве историй людей. Память зафиксировала их значимость, желание людей отмечать их указывало на важность сохранения этой информации для потомков.

Особое внимание уделялось анализу возможных ошибок памяти, в результате которых вспоминающие могли приписать событиям искаженный смысл, изменить очередность ситуаций, исключить из историй «неудобных» или «опасных» родственников. К сожалению, коллеги-историки проявляют недоверие к нарративным документам. Они предлагают обсуждать не проблемы, связанные с функционированием социальной памяти, а степень доверчивости исследователя, который любой плод фантазии мемуариста может принять за истину.

Определим проблему по-другому: почему у вспоминающих появляются фантазии? Какие условия и институты заставляют людей вырабатывать новые смыслы, забывать события, ошибаться и свято верить в свои ошибки. Трудно разубедить человека в том, что он ошибается, что на самом деле все было не так. Он видит свою жизнь с точки зрения своих мифов, фантазий, нового, иллюзорного опыта, о котором готов рассказывать. Семейно-родовая память становится механизмом формирования мифов. Методологическая задача заключается не в указании на ошибки памяти, а в определении причин этих ошибок, объяснении механизмов их возникновения.

Если вспоминающий «лукавит», описывая чувства и эмоции, отличные от тех, которые он действительно испытал в определенной ситуации, то исследователь видит в этом утверждении актуальное, активное проявление желаний, стремлений человека. Вербальная формулировка желания уже есть, как минимум, его реализация. «Мы не можем говорить, таким образом, об истинных или неистинных утверждениях, поскольку утверждение – это факт, имеющий только то значение, которое вкладывал в него автор»[196]. Именно эти значения и анализирует феноменолог.

Информация, сообщаемая в воспоминаниях, могла искажаться умышленно или неосознанно, либо сообщаться верно, но с акцентами, делающими ее ложной. Это фактор социальной привычки, свойственной людям, получившим порцию вербальной лжи, которая обрушивалась на представителей нескольких поколений из разных источников, пользующихся кредитностью (газеты, радио, телевидение). Со временем такая ложь стала привычнее правды, а люди научились использовать приемы и штампы таких источников. Среди наиболее распространенных приемов выделим умалчивание, опущение, искажение, взвинчивание, смену контекста.

Ошибки памяти возможны также вследствие фактора блокировки, когда события, хранящиеся в памяти невозможно передать по причинам:

§        банальности семейного сценария («А что рассказывать, жили, как все»), что не дает возможности осознать уникальность своей судьбы;

§        фактора страха долгое время заставлял скрывать факты биографии. Семейная память может прерываться волевым решением.

После событий 1933-1937 гг. люди начинали блокировать память о некоторых родственниках, опасаясь, что они «приведут за собой в семью дополнительные несчастья», и поэтому проблема репрессированных родственников в некоторых семьях не обсуждалась никогда[197]. Вытесненные из памяти события и родственники образуют пустоты в пространстве социальной памяти, которые заполняются мифами, требующими расшифровки и сопоставления с другими семейными документами. Можно лишь выразить озабоченность тем, что теперь многие люди, за редким исключением, не знают своих родственников дальше прародителей. Это связано с разрушением семейного капитала и заменой культурного механизма семейно-корпоративной поддержки механизмом индивидуальной карьеры.

При работе с интерпретацией возможных ошибок памяти определилась проблема обработки разнородного материала исторической литературы, а также документов частного и публичного характера, которые, так или иначе, отражают социальное бытование представлений о прошлом и их роль в общественной жизни. Субъективность, через которую проходит и которой отягощается конкретная информация, отражая представления, в большей или меньшей степени характерные для некой социальной группы или для общества в целом, проявляет культурно-историческую специфику своего времени.

Раздел 7.

Смысловые потенциалы и сценарии СЕМЕЙНО-РОДОВОЙ ПАМЯТИ

 

Содержание памяти стабильных сообществ образуют социальные смыслы: знания, умения, стимулы, эмоции, полезные для выживания и процветания этих групп людей. Само же содержание каждый раз структурируется некоторым образом, в итоге действия некой суммы факторов деятельности и адаптации в истории данных групп: как, насколько эффективно, целесообразно, оправданно эти люди используют содержание своего сознания, памяти. Эти структуры можно назвать «программами» – последовательностями данных (информации об окружающем социоприродном мире), алгоритмов (норм, правил) – и инструкций поведения (сценариев), – предназначенных для оптимизации, контроля и управления жизненными процессами людей. Внутренняя емкость содержания памяти, структурированная в виде набора знаний и ценностей (менталитета), норм и правил (традиций) и составляет то, что мы называем «потенциалом» социальной памяти. Некие характерные глобальные структуры, представляющие и реализующие потенциал в виде устойчивых, повторяющихся сюжетов, стратегий поведения – мы характеризуем как сценарии (инструкции).

Практический опыт, сохраняющий знания в семейно-родовой памяти, предстает в следующих элементах, составляющих общечеловеческий потенциал:

1) в социокультурном потенциале территориальной общности (опыт коллективных действий, событий, связанных с переселением, коллективизацией, опыт самосохранительного поведения);

2) в потенциале семьи, рода.

Род, семья как социальные единицы не просто совокупность отдельных личностей, связанных родством. Это единый цельный социальный организм в своей структуре повторяющий характеристики государства: территориальная локализация (дом, двор), структура семейной власти в домохозяйстве, социальные нормы регуляции поведения (семейные традиции, ритуалы, этикет), вербальное обозначение его существования (фамилия как родовое наименование), семейная идеология (принадлежность к той или иной конфессии, исповедование религии или постулатов атеизма), семейный капитал (имущество и, так называемый, капитал чести – сведения о фамильном характере, поступках членов семьи, генетический потенциал).