Курс: онтология и теория познания (стр. 22 )

Сознание в широком смысле слова – это сверхвременное единство, основа всякого отношения сознания к предмету – дано нам в форме бытия. Это бытие не противостоит, по Франку, сознанию как чуждая посторонняя область, оно имманентно ему как любое переживание, актуально присутствует в нас. В то же время оно объемлет его в себе: оно есть основа как потока актуальных переживаний, так и всего, что необходимо мыслится за его пределами.

Обычно, полагает Франк, мы привыкли мыслить и говорить только о предметном бытии. Но последнее дано нам лишь тогда, когда мы его сознаем. Оно есть бытие, которое жаждет уяснения извне, предполагает вне себя взор, направленный на себя. В подлинно метафизической философии речь идет о бытии, которое возвышается над противоположностью субъекта и объекта и соединяет их в себе. Бытие – это жизнь, непосредственно сама себя переживающая, это внутренний корень и носитель самого сознания.

В более поздней работе “Непостижимое” Франк пишет, что мышление и сознание в каком-то смысле есть, значит, они входят в состав бытия и ему подчинены. Бытие есть момент более глубокий и первичный, чем мышление или сознание. Бытие не есть нечто, что может быть раскрыто и освещено извне, какой-нибудь инстанцией бытия, внешней по отношению к нему. Оно есть единство “имеющего” и “имеющегося”, единство бытия как бытия-для-себя, как идеального обладания самим собой. Это всеобъемлющее бытие всегда с нами, при нас и для нас. Оно не зависит от границ того, что в нем открывает познавательный взор, потому что мы сами в этом бытии, возникаем из него, погружены в него и сознаем себя самих через собственное самооткровение в нас.

6.5. Два образа мира ()

Чтобы сохранить нашу жизнь, чтобы осуществить необходимые для нее цели, пишет Франк в работе “Непостижимое”, мы должны ориентироваться в мире. Наш опыт, наши знания не могли бы служить этой цели практической ориентировки, если бы не имели возможности улавливать в новом и изменившемся элементы уже знакомого, которые именно как таковые делают возможным целесообразные действия.

Всякое научное познание есть познание в понятиях: оно пытается найти в новом, незнакомом, скрытом что-либо общее – общее ему с другим, уже знакомым, чтобы подчинить его чему-то уже знакомому и привычному; именно в этом и заключается всякое научное “констатирование” и “объяснение”. Наука хочет воспринять действительность (или мир) как систему или совокупность возможно меньшего числа тождественных, т. е. повторяющихся элементов. Всякое научное познание, как бы велики и возвышены ни были его цели, есть в конечном итоге расширение и совершенствование познавательной установки, которой пользуется практическая ориентировка в жизни.

В силу такой установки, которая широко властвует над человеческой жизнью и человеческим духом, мир и вся реальность представляются нам чем-то, что либо уже знакомо, либо может стать знакомым. Все доселе незнакомое, скрытое от нас, все поражающее нас, новое, смущающее и запутывающее нас может быть познано и объяснено, т. е. сведено к знакомому, самоочевидному, понятному. Если даже оно и останется фактически непознанным и непостигнутым, мы имеем право признать его в принципе познаваемым, иначе говоря, сводимым либо к уже знакомым элементам, либо к тем, которые могут стать нам знакомыми и понятными.

Таков, по Франку, прозаический, рассудочный, “обмирщенный” образ мира. Именно в таком мире протекает обычно наша жизнь и движется наша мысль; данный образ соответствует “трезвой”, т. е. рассудочной, установке духа. Этот мир останется неосвященным, будничным миром – миром без святыни, даже если включает в себя содержания, которые обычно причисляются к области “религиозного сознания”, ибо все, что подпадает под категорию знакомого, познанного, познаваемого и постижимого, есть как таковое трезво-прозаическое “мирское”, неосвященное.

Трепет благоговения испытывается всегда только к неизвестному и непостижимому. Поскольку реальность является нам как предметный мир, как предстоящее познавательному взору и для него обозримое единство уловимых, в принципе прозрачных, допускающих логическую фиксацию содержаний и данностей, постольку бытие застывает для нас в знакомый мир. Единственное отношение к этой реальности – трезвая ориентировка. Эта реальность не имеет для нас никакого иного, ей самой присущего смысла, не захватывает нас своей собственной внутренней значительностью.

Но иногда мы имеем опыт совсем другого рода. Из детства, пишет Франк, в нас всплывают воспоминания о состояниях, когда каждый клочок мира, каждая вещь, каждое явление представлялось нам непостижимой тайной. Мир был для нас полон чудес, возбуждающих радость, восхищение, изумление или ужас. Может быть, это было плодом невежества и умственной беспомощности, или, может быть, мы чувствовали что-то реальное, что от нас ускользает. Какие-то остатки этого жизнечувствия блаженного детства продолжают жить в нас и позже.

При каждом переживании красоты – в наслаждении искусством, или природой, или человеческим лицом – нас объемлет, хотя бы на краткий миг, священный трепет. В событиях, которые нас потрясают – будь то смерть близкого человека или рождение человеческого существа, – мы чувствуем, что стоим перед неким таинством: носители жизни как будто исчезают в какой-то непостижимой дали или всплывают из непостижимой глубины.

Великие катастрофы, наводнения, бури пробуждают в нас таинственные чувства, которые захватывают наш привычный мир. Как бы крепко мы ни вросли, пишет Франк, в строй нашей обычной будничной жизни, как бы ни срослись с нашей ролью, которую играем в социальной среде, как бы ни привыкли смотреть на себя извне и видеть в себе лишь то, чем “объективно” являемся другим людям, – порой, хоть изредка, в нас шевелится и что-то совсем иное. И это иное есть что-то непостижимое и таинственное, и мы смутно чувствуем, что подлинное существование нашей души есть что-то совсем другое, что мы привыкли скрывать не только от других людей, но и от самих себя. “…Если мы обладаем интеллектуальной честностью, то мы должны признать, что это непостижимое и непонятное в нас – все, чем мы в направлении вверх или вниз ни совпадаем с уровнем того, что зовется “нормальным человеком”, – составляет, собственно говоря, наше подлинное существо”.

Бывают случаи (настоящая любовь, подлинно-религиозные переживания: молитва, покаяние, причастие), когда человеку кажется, что он стоит перед чем-то непостижимым, что явно отличается от всего знакомого, понятного, уловимого в ясных понятиях. Позади всего предметного мира, того, что наше “трезвое” сознание называет “действительностью”, и в самих его глубинах оно чует непостижимое как некую реальность, которая, по-видимому, лежит в каком-то совсем ином измерении бытия, чем предметный, логически постижимый мир. И притом это измерение бытия таково, что его содержания и проявления кажутся “трезвому” сознанию непонятным образом одновременно и бесконечно удаленными и лежащими в интимной глубине личности. И, когда мы сознаем это непостижимое, когда погружаемся в это измерение бытия, мы, считает Франк, вдруг начинаем видеть другими глазами и привычный предметный мир, и нас самих: все знакомое, привычное, будничное как бы исчезает. Все возрождается в новом, преображенном облике, кажется наполненным иным, таинственным, внутренне значительным содержанием.

6.6. Непостижимое ()

Под непостижимым мы не должны разуметь что-либо безусловно и абсолютно для нас недостижимое и непознаваемое, нечто наподобие кантовской вещи-в-себе. Но, поскольку вообще возможно говорить о непостижимом, оно, очевидно, должно быть в какой-либо форме нам доступно и достижимо. Оно, при всей его непостижимости, должно как-то встречаться в составе нашего опыта. Если бы в нем не имелось того, что мы разумеем под непостижимым, мы не могли бы ни образовать такого понятия, ни даже употреблять это слово.

По Франку, речь идет не о безусловной непостижимости, но о недоступности для нашего опытного познания. Мы исходим из того допущения, что в опыте, в составе того, что как-либо предстоит или открывается нашему сознанию, может встретиться непостижимое или непознаваемое – нечто, что не может быть разложено на признаки понятия, усмотрено, ясно и отчетливо или воспринято как знакомое, общее и потому повторяющееся содержание бытия.

Наряду с трезвым рассудочным знанием, имеется, как считал Франк, еще и другое знание – знание непонятного и непостижимого, “ведающее неведение”. Наряду с рациональным познанием мы имеем знание, которое можем предварительно обозначить как мистическое знание. В этом мистическом знании находит себе оправдание та вторая необыденная установка, для которой реальность есть нечто большее и иное, чем совокупность знакомых понятных содержаний и связей, для которой она имеет не только значение среды, где мы должны ориентироваться, но и свою собственную внутреннюю значительность.

Метафизика как усилие постигнуть самые общие и основоположные связи бытия производит на нас впечатление проникновения в глубину, раскрытия таинственного нутра реальности. Во всяком случае речь идет о познании такого слоя реальности, который непосредственно остается скрытым для нашего познающего взора, о непостижимом или скрытом от нас слое бытия. По этому поводу Франк делает следующий важный вывод: всякая вещь или всякое существо в мире есть нечто большее и иное, чем все, что мы о нем знаем и за что его принимаем. Более того, оно есть нечто большее и иное, чем все, что мы можем когда-либо о нем узнать, а то, что оно есть подлинно в своей глубине и полноте, остается для нас непостижимым.

Мы редко, лишь при эстетической или подлинно философской установке, отчетливо сознаем: то, что явно предстает нашему взору и непосредственно нам дано, не перестает быть чем-то непостижимым, чудесным, таинственным. Более того, в этой непостижимости и чудесности состоит само существо реальности как таковой, то, что отличает ее самое от всех наших понятий о ней.

Всякая реальность в ее конкретности сверхрациональна, непостижима по своему существу. “Она непостижима, таинственна и чудесна в этом смысле, повторяем, не по слабости наших познавательных способностей, не потому, что скрыта от нашего взора, а потому, что ее явно нам предстоящий состав сам по себе, по своему существу превосходит все выразимое в понятиях и есть в отношении содержания знания нечто безусловно инородное. Именно в этом смысле оно непостижимо по существу”. Непостижимое в этом смысле является синонимом бытия.

Бытие или реальность есть, согласно Франку, уровень более глубокий и первичный, чем мышление и сознание. Всякая попытка определить бытие через объяснение его содержания противоречива. О безусловном бытии мы не можем высказать ничего иного, кроме того, что оно есть “нечто”, которое хотя и содержит в себе все мыслимые “что”, само не есть никакое определенное “что-то”, не будучи, однако, в силу этого бессодержательным “нечто”. Оно именно и есть не что иное, как “нечто вообще” или единство “всего вообще” – неопределенное само по себе (хотя и содержащее и рождающее из себя все определенное), всегда избыточное, переливающееся через край и в этом смысле творчески безусловное бытие. Это есть, по словам мыслителя, темное материнское лоно, в котором впервые зарождается и из которого берется все то, что мы зовем предметным миром. Другими словами, то, что мы, по Франку, осознали как безусловное бытие, есть непостижимое по существу в смысле трансрационального (выходящего за пределы понимания разумом), которое от всего определенного, мыслимого в понятии отличается иррациональным (не выразимым в логических понятиях и суждениях, не доступным пониманию разумом) остатком.

Бытие есть безусловно всеобъемлющий фон и всепронизывающая среда всего нашего опыта и, именно потому, подобно всему неизменно-постоянному, безусловно привычному, вездесущему, оно естественно ускользает от нашего внимания. Но стоит нам воспринять его как таковое, как бы раскрыть глаза и увидеть его, как мы ощутим вечное и вездесущее присутствие в нашем опыте, во всей нашей жизни безусловно непостижимой тайны.

6.7. Антитеза философа и филодокса. “Уразумение первых начал” ()

Согласно (1879–1940), философия в своем историческом и диалектическом развитии проходит три ступени: 1) ступень “мудрости”, 2) ступень метафизики и “мировоззрения”, 3) ступень строгой науки.

Шпет проводит строгое различие между философией как чистым знанием и псевдофилософией. В понятие псевдофилософии Шпет включает научную философию. За притворным самоограничением научной философии можно открыть большие претензии: в своем желании быть “научной” она принимает за норму приемы и методы какой-либо частной области научного знания и, таким образом, провинциальными средствами собирается решать мировые вопросы. По самому своему заданию научная философия оказывается несостоятельной – одно из двух: или она бесцельно удваивает научные решения вопросов, или выходит за границы отдельных наук и берется решать научными средствами вопросы, которые научному решению не подлежат. Фактически она идет последним путем.

Псевдофилософией Шпет называет метафизику в широком смысле слова (т. е. любые “фантазии”, выходящие за сферу строгих пределов науки), претендующую быть точной наукой. Метафизика как свободное индивидуальное творчество, конечно, может быть выражением истинно философского переживания. В этом смысле она не подлежит, разумеется, никаким ограничениям, но лишь пока не претендует на научность.

Философия как чистое знание имеет положительные задачи и строится на твердых основаниях. Единая по замыслу, она и в путях своих единообразна. Она может показаться претенциозной, когда объявляет предметом своего изучения все, но строгость ее метода и высокие требования, предъявляемые к выполнению своих задач, точно и надежно определяют ее границы. Мудрость, с одной стороны, и псевдофилософия, с другой стороны, суть житейские соблазны для философии как знания.

Философия как чистое знание – дитя Европы. Уже в момент своего возникновения ей удалось определить свой предмет и довольно ясно обозначить своеобразный метод, ведущий к раскрытию и уяснению этого предмета. Моментом зарождения философии как знания, философии в понимании чистой европейской мысли, нужно считать тот момент, когда эта мысль впервые направила свой рефлектирующий взор на самое же мысль.

Уже у Парменида мы находим ясно проведенное различие между философией как чистым знанием и псевдофилософией как сказкой, мифом, “мнением”, поскольку они претендуют на философский титул. Он точно устанавливает для философии ее собственный предмет и открывает тот путь, которым философия призывается разрешить проблему этого предмета. “Истина есть истина, ее связи и отношения – истинны; видимость есть видимость, связи и отношения в ней случайны, “вероятны” и гипотетической природы. Истина – истина сама по себе, – такова она есть, а видимость нам кажется, и потому она есть для нас, как она кажется”.

Предметом философии как знания является истина, т. е. то, что есть, бытие. Философия как знание сознается тогда, когда мы направляем свою мысль на самое мысль. Бытие как то, что есть, как истина тогда изучается подлинно философски, когда наша рефлексия направляется на самое мысль о бытии. Ибо для мысли мысль открывается в себе самой, в своей подлинной сущности, а не как возникающее и преходящее, “нам кажущееся”, – здесь подлинно “незыблемое сердце совершенной Истины”. Лишь через мысль бытие становится предметом мысли и, следовательно, предметом философии как знания. Бытие философски есть через мысль.

Философия как знание не исключает человеческого мнения, “мнения смертных”. Мнение в философии имеет свое законное право на существование рядом с философией как знанием, но оно не может быть отождествляемо с последней. Предмет псевдофилософии есть также бытие, но она берет его не через мысль и не в мысли, а как если бы оно было само по себе, и как оно тогда было бы.

Платон углубляет, укрепляет и развивает начала, заложенные Парменидом. Он определеннее отмежевывает философию как знание от псевдофилософии. Наиболее ярко он проводит это различие в “Тимее”: “Нужно, по моему мнению, – говорит Тимей, – прежде всего различать: что всегда есть, но не происходит, и что всегда происходит, но никогда не есть; то, что постигается в мышлении с помощью понятия, что всегда – одно и то же, и то, что предполагается в мнении при помощи алогичного чувства, что происходит и исчезает, не обладая безусловным бытием… То самое, что по отношению к происхождению – сущность, то по отношению к вере – истина”.

Вопросы происхождения, т. е. вопросы объяснения эмпирической деятельности, составляют предмет мнения, решаются на основании предположений и допускают только более или менее вероятные ответы – мнения. Знание имеет дело с иным предметом, принципиально отличным от чувственно-воспринимаемого и кажущегося. Платон нашел и имя для любителя мнения: философу он противопоставляет филодокса.

Раскрывая тему предмета философского знания, Шпет доказывает, что, во-первых, современная философия является знанием, во-вторых, знанием специфическим, как по отношению к другим видам знания, так и по отношению к своим более ранним историческим формам (например, античная философия). Современная философия, по Шпету, существует в двух формах: положительной и отрицательной.

Отрицательная философия присваивает себе квалификацию научной философии. Обосновывая собственную научность, она апеллирует к завоевавшим заслуженный авторитет конкретным областям знания – математике, физике, психологии, логике, теряется специфика философского знания, сводящаяся к особенностям методов конкретных наук. Редукционизм (методологическая установка, которая заключается в сведении сложного к простому, целого – к свойствам частей и частей – к специфике целого) и релятивизм (методологический принцип, состоящий в абсолютизации относительности и условности знания и ведущий к отрицанию возможности познания объективной истины) – неустранимые моменты отрицательной философии.

Положительная философия является чистым знанием. Содержание положительной философии есть знание об основаниях нашего знания. Последние усматриваются интеллигибельной интуицией. Содержание знания есть результат действия трех видов интуиции: эмпирической, рациональной (идеальной) и интеллигибельной (постигаемой только разумом и недоступной чувственному познанию). Первые два вида формируют идеальный мир сознания, третий – “увязывает” результаты двух типов знания и обнаруживает свою специфику в уразумении предельных оснований, которые и являются подлинным предметом философской онтологии.

Толкование, интерпретация – неустранимый момент в уразумении предельных оснований, которые являются подлинным предметом философского исследования, самой философии как знания. Поэтому, если понимание, интерпретацию, постижение смысла относить к психологическим актам, то утрачивается специфика самой философии как чистого знания.

Утверждение позиций положительной философии как философии герменевтической (герменевтика – направление в философии и гуманитарных науках, в котором понимание рассматривается как условие осмысления социального бытия; искусство толкования текстов), рациональной, положения которой выразимы в логической понятийной форме, немыслимо без критического отношения к отрицательной философии. Для Шпета важно было выявить ее принципиальные основания, показать, что она не является подлинной философией.

Итак, проводит строгое различие между философским знанием (чистым знанием) и мнением (псевдофилософией). Предметом философии как знания выступает “то, что есть, бытие”, истина. Предметом псевдофилософии выступает то, “что происходит и исчезает, не обладая безусловным бытием”, то, что кажется истиной. Сфера интересов философа – чистое знание; ему Шпет противопоставляет филодокса – любителя мнения. Современная философия существует в двух формах: положительной и отрицательной, из которых лишь первая является чистым знанием. Содержание положительной философии есть знание об основаниях нашего знания. Положительная философия является философией герменевтической, рациональной.

6.8. Проблема вещи. Самое само, или абсолютная индивидуальность ()

Для материалистов, поскольку они не сомневаются в существовании мира, в том, что мир именно таков, каким мы его видим в нашем повседневном опыте, вещь, естественно, не является проблемой. Но существует и другой взгляд на мир: вот камень, вот цветок, вот дом – это целая символическая мистерия, глубоко индивидуальная и непостижимая в своей индивидуальности. Данность внешнего мира – всегда загадка, шифр, который нужно разгадать, раскодировать – и это важнейшая задача философии.

(1893–1988) интересует сама вещь, то в вещи, что не сводимо ни к чему другому, что есть только сама вещь (сущность вещи, самость вещи, самое само вещей).

Нельзя сказать, что вещность есть ощущаемость или что вещность есть мысль.

Обычно при ответе на вопрос: “Что есть вещь?” говорят, что вещь есть то, что воздействует на наши органы чувств. Но есть вещи, которые не ощущаются, но тем не менее существуют. К тому же мы можем ощущать и такое, что вовсе не является вещью (например, галлюцинации). По Лосеву, вещность не есть ощущаемость. Ощутимость вещи лишь один из способов ее данности, но не она сама. Это инобытие вещи.

Отвлекаясь от данности вещи, мы всматриваемся в нее саму, и прежде всего в глаза бросается материал, из которого сделана вещь. Материя, из которой состоит вещь, тоже не является самой вещью. Скрипка сделана из дерева, но она не есть дерево. Материя – тоже инобытие вещи. Она тоже ничего не говорит об искомой нами индивидуальности материальных вещей.

Но если вещи неопределимы через материю, то, может, они определимы через форму? Вещь можно уничтожить, разбить, изменить, но с ее видом, с ее формой этого сделать нельзя. Есть ли в таком случае форма вещи сама вещь? На этот вопрос Лосев отвечает отрицательно: огнем можно затопить печь, но ее нельзя затопить видом огня, кулаком можно ударить по стулу, но этого нельзя сделать формой кулака. Определить форму – еще не значит определить вещь.

Сама вещь не есть ни материя, ни форма, ни их единство. Мы имеем дело с самой вещью, а не с материей и не с формой и не с их соединением. Когда мы едим хлеб, мы едим не материю, не форму, не их соединение, но самый хлеб.

Вещь также неопределима через ее признаки – части, целое, становление.

Все существующее и несуществующее, возможное и невозможное, необходимое и случайное – словом, все, что есть, абсолютно индивидуально. Эта абсолютная индивидуальность вещи, ее самое само, исключает всякое совпадение с чем бы то ни было. Самое само, или абсолютная индивидуальность вещи, абсолютно невыразимо.

Напрасно, считает Лосев, философы и теологи на все лады толкуют о непознаваемости Бога, противопоставляя ее познаваемости физического мира. Непознаваемость здесь везде одинаковая: Бога нельзя определить никаким предикатом, точно так же, как нельзя это сделать в отношении цветка, растущего под окном. Такого же рода непознаваемость, или лучше, несводимость к отдельным признакам, присуща всем вещам, которые только существовали, существуют и будут существовать.

“Мысль стоит перед вечной дилеммой, которую она сама же себе вечно ставит: если стремиться к самому существу вещи, то оно невыразимо и недостижимо; а если стремиться к выразимому и достижимому, то это не есть существо вещи, не есть ее самое само”. Если вещь действительно есть она сама, то она есть некая не сводимая ни на что другое абсолютная индивидуальность и определимая только сама из себя. А это значит, что ее невозможно определить, что нельзя высказать о ней ни одного предиката.

Лосев считает, что нужно оставаться на почве абсолютно непосредственного усмотрения. Например, в первый раз в жизни я вижу человека, не зная ни его жизни, ни его поступков, ни чувств. Побеседовав несколько минут с ним, я уже что-то о нем знаю. Бывает так, что я узнаю самое существенное. Но как это случилось, на основании чего? Знать это можно только из самого себя этого человека, не из его речей, поступков, жизни, а из того, что лежит в основе всех речей и поступков.

Вещь сама по себе гораздо больше, чем ее проявления. Лосев приводит в пример голландскую печь в его комнате. Сегодня ее не топили, она холодная, а вообще она дает тепло. Значит, печь выше тепла и холода. Печь сложена из кирпичей, но бывают и железные печи. Печь есть явление и социального характера: кто-то, ее делая, платил за нее деньги, кирпич тоже где-то и кем-то производился. Таким образом, к печи можно подходить физически, химически, механически, экономически, можно с точки зрения печника, домработницы, которая ее топит, жильца, которого она обогревает, художника, украшающего ее изразцами, пожарника, хозяина квартиры, берущего плату в зависимости от удобств, поэта, услыхавшего вой в трубе и создавшего образ и т. д. Следовательно, одна и та же вещь допускает бесконечное количество модусов собственной данности, предполагает бесконечное количество разнообразных интерпретаций, причем никакой интерпретативный подход не может исчерпать вещь целиком.

Интерпретации – это не субъективные образы данности вещи, интерпретативные формы самого самого и есть это самое само. Самое само – это самая подлинная, самая непреодолимая, самая жуткая и могущественная реальность, какая только может существовать.

6.9. Вещь, символ, тайна ()

Всякая интерпретация, по Лосеву, есть обязательно символ. Не прибегая к символам, можно говорить только о предметах чистой мысли, а всякая, даже самая обыкновенная вещь есть всегда уже тот или иной символ. Поэтому самое само всегда дано только в символах и, наоборот, каждая вещь есть символ самого самого. Самое само абсолютно трансцендентно, непознаваемо. Самое само есть тайна. Тайна не есть просто отсутствие, небытие, она и не есть то, что может быть раскрыто или разрешено, иначе бы она была не тайной, а только нашим временным незнанием. Тайна то, что по самому своему существу никогда не может быть раскрыто, но может являться. Явление тайны – это такое ее состояние, когда она ясно ощутима, представима, мыслима и сообщима, причем именно как тайна. Символы самого самого суть такие явления тайны, очень понятные и ясные. “Символы самого самого суть положительные реальности, оплодотворяющие собой бесконечное о них размышление и заставляющие подолгу – и часто мучительно и напряженно – в них всматриваться”.

Все, что можно сказать о самом самом, все наши мысли о нем суть только символы. Эта символическая познаваемость оказывается чем-то средним между абсолютным незнанием и абсолютным знанием, поэтому можно сказать, что символ есть тождество знания и незнания, понятного и непонятного. Всякий символ есть абсолютная иррациональность. Символ есть своеобразное бытие. И самое само может быть дано только символически, хотя оно само не есть символ.

Всякий символ самого самого есть бесконечно мощный символ или символ, данный как актуальная бесконечность, или символ, данный как предел соответствующего ряда интерпретаций. Следовательно, все существующее (логика, природа, история, космос) есть только символы самого самого, или абсолютной самости, т. е. только одни символы абсолютной самости и существуют.

Всякий символ абсолютной самости условен, относителен, а не абсолютен, но всякий символ абсолютной самости смысловым образом обоснован в своем существовании. “Люди, – пишет Лосев, – едят и пьют, бодрствуют и спят, дерутся и целуются, любят и ненавидят, наконец, родятся и умирают; и все это кажется им то хорошим и плохим, то ценным или неценным, то глубоким и мелким; и все это понимается каждым по-своему, по-разному, да и каждый отдельный человек понимает это по-разному в разные моменты своей жизни. А на самом деле в этой еде и питье, в этом сне и бодрствовании, в этой драке и любви, в этих рождениях и смертях есть совершенно другой смысл; им свойственна никем целиком не понимаемая самость, совсем не похожая ни на какие отдельные понимания, хотя и можно приближаться к этой самости с любой точностью своего понимания”.

Для Лосева, вещь – посредник между человеком и миром, между человеком и Богом. Всякая вещь представляет целый мир, последний является горизонтом вещи, угадывается за ней, и потому всякая вещь по природе своей неисчерпаема и бесконечна. Она тысячами видимых и невидимых переходов связана со всеми частями мира, и почувствовать, выразить эту связь может только художник или философ, развивший свою интуицию до художественной убедительности. И для художника и для философа неисчерпаемость вещи является свидетельством Божьего замысла о мире: мир устроен так, что тайна любой вещи, ее самое само является вызовом человеку, постоянно пытающемуся раскрыть эту тайну. Человек совершенно справедливо полагает, что это раскрытие поможет ему в самом главном – в понимании самого себя и своего места в этой бесконечной мистерии бытия.

6.10. Онтология сознания в физической метафизике

Мы узнаем философскую мысль, говорил (1930–1990) в лекциях по онтологии сознания, в контексте того, что мы называем “спасением”. Наша жизнь и сегодня определяется попыткой выскочить из того, что не наше, собрать себя, начать такую жизнь, которую можно было бы отсчитывать от самого себя. Для этого приходится прорываться через пелену собственного сознания, потому что часто называемое нами сознанием есть не наше сознание, а сознание, в которое мы попали случайным актом своего рождения именно здесь, именно в этом месте.

Такой прорыв и есть метафизическое действие. Метафизика – это не картина мира, не изображение некоей сверхчувственной реальности или представление о ней – никакого сверхчувственного мира нет. Метафизика конструктивна по отношению к человеческому феномену. Это совокупность ненаблюдаемых элементов, а рассуждения об этих элементах вызывают конструктивные действия в человеке.

Скажем, совесть не изображает никакого предмета, она есть элемент всех других конкретных нравственных явлений, отдельно она неуловима. Все наши отдельные моральные качества живут в элементе совести. Либо человек совестливый, и тогда все его бытийственные измерения имеют место (он не зависит от конкретных эмпирических обстоятельств, у него есть ответственность и свобода, он открывает в себе метафизическое измерение, сам является метафизическим существом), либо нет совести – и ничего этого нет, а есть только “супершимпанзе” (Ницше).

Есть одна мысль, писал , из которой вырастали и первые мировые религии и первые философии: помимо той жизни, которой мы живем и которую называем реальной обыденной жизнью, есть и другая жизнь, более реальная. Эта жизнь, в которой живут ум, честь, красота, достоинство, в которой мы живем в режиме этих вещей. Основной вопрос философии испокон веку звучал так: почему есть нечто, а не ничто?

Мысль притупляется, чувства устают, внимание рассеивается. Мы не удивляемся тому, что не можем долго находиться в творческом напряжении – устаем, не удивляемся человеческому эгоизму. Естественней хаос и распад. Зато всегда удивляемся человеку, который, не думая о себе, постоянно помогает другим, удивляемся людям, которые всю жизнь сильно и страстно любят друг друга, удивляемся человеку, который годами размышляет над своей проблемой.

Этого не должно быть, а оно есть. Нет таких законов природы, по которым мы должны делать добро, любить друг друга, творить и т. д. Но все-таки эти вещи случаются, все-таки есть нечто, хотя должно было бы быть ничто. Все держится на волне человеческого усилия, которого не может быть без метафизического элемента. В этом смысле метафизика является физической, конститутивной (основополагающей, определяющей) по отношению к тому, каков человек. Он тот или иной в зависимости от этой метафизики.

Метафизическим элементом в нашем мышлении являются прежде всего такие явления, которые есть основания самих себя, сами начинающие причинный ряд, т. е. бытийственные. Мы даже не ставим вопроса об их происхождении или общественной пользе. Совесть, например, является основанием самой себя, ибо других причин для хороших поступков, кроме самой совести, нет. Поступил хорошо, сделал добро не почему-то, а по совести. А если есть причина, если есть “почему-то”, то не по совести.

Философский взгляд на вещи – это взгляд, который видит метафизический невидимый элемент. Мы всегда ищем причины для бесчестия, для измены, вообще для зла, но добро в объяснении не нуждается так же, как совесть. Эти невидимые конструктивные метафизические элементы есть результат сверхъестественного внутреннего воздействия в нас. Сверхъестественно то, что не содержит никаких ссылок на естественные явления.

Человек никогда не живет, руководствуясь только принципами строгой нравственности, не живет, постоянно находясь в стихии любви, ума, но все эти вещи существуют и живут только через человека, и только человек знает, что любовь, совесть, честь не зависят от нашей слабости, трусости, конечности, и стремится – несовершенно, непоследовательно, противоречиво – осуществить их через свою жизнь.

Неосуществимость в человеческой жизни в полном и чистом виде всех этих феноменов тем не менее только усиливает в человеке понимание того, что есть другая жизнь, другой режим бытия, в который мы впадаем только иногда, когда любим, когда живем по совести, когда творим. Когда мы прикасаемся к другой жизни, то имеем представление поверх и поперек тех эмпирических мест, в которых мы живем, – поверх данного общества, культуры и т. д.

Философская мысль не система или учение, а некий философский акт, элемент конституции в той мере, в какой человек является искусственным созданием. При этом натуральные процессы не прекращаются. И человек тем самым есть существо, которое как бы распято между двумя мирами. Всякая распятость предполагает напряжение, и если есть человек, то он есть некоторое напряженное держание чего-то не природного, искусственного, основанного на весьма хрупких основаниях. В мире нет никаких естественных оснований для красоты, добра и т. д.

В таком распятом существовании странными оказываются особенности нашего видения. В любой данный момент мы всегда видим мир и предметы мира, но не видим “мира рождений”. В мире есть истина относительно каких-то предметов, мы всегда видим содержание истины, т. е. как бы сквозь истины видим предметы, которые истиной обозначены. А видение предметов сквозь истину само является состоянием, для которого нужны какие-то условия. Оно должно случиться. В той мере, в какой мы не обращаем внимания на эти условия, мы продолжаем предполагать, что существует единственный мир, скованный законами, которые мы открыли.

Состояние, которое само есть “случание” или эмпирический факт, Мамардашвили называет “миром рождений”. Когда мы описываем какие-то состояния мира, то сами находимся в определенном состоянии, и это состояние добавляется к сложности мира. Тут мы имеем дело с миром рождений, но мы его не видим, мы видим предметные содержания. Чтобы его увидеть, надо совершить феноменологический сдвиг или феноменологическую абстракцию. Требуется увидеть не только содержание, которое мы видим сквозь мысленное образование (фактически оно прозрачно по отношению к миру, но через него мы видим тем или иным образом), а видеть еще существование этого мысленного образования.

Понять должны мы сами, никто за нас понимать не будет. Понимание – это не обязательно знание. Есть состояния понимания, они имеют вещественную сторону, т. е. являются понимательными вещами, которые нельзя разложить и воспроизвести по рефлексивной схеме сознания. Мы понимаем сделанным, а не сделанное, т. е. понимаем, как де-факто что-то установилось в качестве события в мире вместе с законами этого мира. Законы мира нельзя понимать, не помещая в мир некое сознательное и чувствующее существо, которое понимает эти законы. Понимание – это существовательная сторона знания. Понимание законов мира есть одновременно элемент этого мира, законы которого понимаются.