Курс: онтология и теория познания (стр. 32 )

Активность восприятия. Основой становления восприятия у человека как сложной психической функции служит активное движение. Развитие любого вида восприятия без активного движения невозможно. Это подтверждают эксперименты, проведенные психологом Хайделхеном на котятах. Суть этих экспериментов проста: новорожденные котята находились в темноте, а на свету находились в специальном станке. Активно двигался только один котенок, которому в корзинке были сделаны отверстия для лап. Другой не мог производить никаких движений и перемещался пассивно: его возил первый. При этом обе корзины совершали аналогичные движения, благодаря чему зрительные впечатления котята получали одновременно и они были одинаковы. Впоследствии у первого котенка, двигавшегося активно, не наблюдалось никаких дефектов зрительного восприятия, в то время, как у другого котенка обнаружилась неспособность различать форму. Эти дефекты восприятия, проявившиеся в поведении животных, показывают нам, что зрительная стимуляция сама по себе еще недостаточна для развития восприятия.

Аналогичные опыты проводились на детеныше шимпанзе: новорожденные детеныши шимпанзе содержались в полной темноте, но ежедневно на них воздействовали рассеянным светом в течение 90 минут, не давая при этом им никакой возможности двигаться. В таких условиях через семь месяцев они не научились узнавать даже бутылку из-под молока, которым их ежедневно кормили. Через три с половиной месяца после того, как животных выпустили из темноты, лишь только одна обезьяна научилась отличать горизонтальные полосы от вертикальных. Однако, узнавать людей она стала гораздо позднее.

Эти эксперименты еще раз показали абсолютную необходимость движения для правильного формирования восприятия.

Активность движения имеет значение для формирования каждого отдельного образа. Структура зрительного образа абстрагируется из постоянных инвариантных взаимосвязей между определенными движениями и тем изменением зрительных ощущений, которые глаз отмечает в процессе этих движений.

Последнее можно хорошо проиллюстрировать результатами исследования движений глаз при зрительном восприятии. При этом выявлено, что человек осматривает объект не по случайной траектории, а как бы ощупывает взглядом наиболее значимые элементы фигуры. В случаях, когда механизм активного осмотра объекта не сформирован, дефекты осмотра проявляются весьма отчетливо. Например, для слепых детей, которые становятся зрячими после проведения соответствующей операции в возрасте 12-14 лет, видимый мир лишен всякого смысла, а знакомые предметы они по-прежнему узнают лишь наощупь. Так, различие между квадратом и шестиугольником такие дети определяют путем напряженного подсчета количества углов, которые они нащупывают рукой. Петуха они нередко путают с лошадью по той простой причине, что у обоих есть хвост. Только после длительной тренировки у них развивается способность зрительно узнавать предметы.

Исследования также подтвердили значимость активного движения для развития осязательного восприятия. Так, например, если предложить человеку определить форму невидимого предмета с помощью только пассивного осязания, проводя предметом по коже испытуемого, то возникающие у него при этом ощущения просто не будут соответствовать форме реального предмета.

Но если человек имеет возможность активно осязать предмет (брать его, поворачивать, касаться его с разных сторон), то, соответственно, создается правильное отображение формы предмета. Таким образом, движение присутствует при каждом акте восприятия.

Существенным условием формирования адекватного образа служит обратная связь. Если ее нет, то даже при наличии активного движения воспринимающего органа взаимосвязи между сигналами двигательного и другими анализаторами не устанавливаются. Это хорошо продемонстрировал вышеупомянутый эксперимент с котятами. Но можно привести и более впечатляющие примеры – например, воздействие на восприятие разнообразных искажающих очков.

Такие очки способны менять местами правую, левую, верхнюю, нижнюю части сетчатого образа. При этом одна из частей может сжиматься, другая расширяться. У человека, надевшего такие очки, соответственно, исказится наблюдаемая картина окружающего мира.

Если испытуемому не представлялась возможность практического взаимодействия с окружающей средой во время ношения очков, то его восприятие либо не перестраивалось вообще, оставаясь при этом неадекватным, либо перестройка была незначительной.

Но если же человек активно взаимодействовал с объектами, то, как показали эксперименты, даже при ношении таких очков неискаженное восприятие мира может у него восстановиться. В том же случае, когда испытуемые в искажающих очках лишались возможности совершать активные действия и поступки, помещаясь в кресле, где они не могли манипулировать предметами, а также ни писать, ни читать, а при передвижении их всегда сопровождал экспериментатор. Они продолжали видеть мир искаженным, например, перевернутым. Так, когда Келер поставил себя в положение испытуемого, и в течение четырех месяцев носил очки с клиновидными линзами, то уже через шесть дней у него настолько восстановилась правильная картина при движении, что он даже был способен самостоятельно кататься на лыжах. Интересно также и то, что, если, например, испытуемому позволяли дотронуться до объекта до полного приспособления, то немедленно происходило полное восстановление нормального восприятия.

Другим фактором, облегчающим переход к правильному видению, являлось очевидное присутствие силы тяжести. Если испытуемому давали груз, подвешенный на нити, то он правильно воспринимал положение этого груза относительно нити, несмотря на то, что остальные предметы оставались перевернутыми.

И, наконец, еще один пример знакомства с объектом в прошлом. Свеча, которая выглядела перевернутой, пока она не горела, воспринималась правильно, как только ее зажигали.

Кроме адекватности и обратной связи, обязательными условиями правильного восприятия являются также поддержание определенного минимума информации, поступающей в мозг из внешней и внутренней среды и сохранение привычно структурированного стержня информации.

Значение первого условия демонстрируется в исследованиях по изоляции испытуемых от раздражителей, поступающих из окружающей среды и из собственного организма (сенсорная и перспективная депривация). Сущность сенсорной депривации (продолжительное, более или менее полное лишение человека сенсорных впечатлений, осуществляемое с экспериментальными целями) заключается в том, что испытуемых изолируют от внешних воздействий с помощью специальных приемов.

Например, для снижения кожной чувствительности помещают в теплую ванну; для уменьшения зрительной информации надевают им светонепроницаемые очки; для исключения слуховой чувствительности помещают в звукоизолированное помещение.

Нормальный, физически здоровый человек в таких условиях испытывает большие трудности в управлении своими мыслями, представлениями, теряет ориентировку в строении собственного тела, у него начинаются галлюцинации и кошмары. При обследовании испытуемых после такой изоляции у них наблюдали нарушение восприятия, особенного зрительного. Изменялось восприятие цвета, формы и размера расстояния. В одних условиях цвет казался более ярким и насыщенным, в других пропадало различие цветов.

В реальной действительности примеры такого рода описываются биологами, которые после длительного пребывания в пещерах, не различали зеленого и синего цветов в течение месяца.

У участников антарктических экспедиций, работавших в условиях однообразной в зрительном отношении среды, отмечалась склонность переоценивать размеры предметов и недооценивать величину расстояния до них, а также менялось восприятие скорости движения. Сенсорная депривация приводила к изменению восприятия времени. Общим направлением изменений после изоляции во всех видах восприятия является увеличение чувствительности.

Все это свидетельствует о том, что для нормального восприятия необходим определенный приток сигналов из внешней среды. Если восприятие сводилось лишь к пассивному приему информации, то можно было бы ожидать, что психические процессы не нарушались при временных перерывах поступления информации. Однако, опыты сенсорной депривации показывают обратное. В условиях изоляции умственной деятельности психика человека приходит в упадок.

Приведенные данные касались резкого сокращения потока информации из внешней среды. Однако, уменьшение объема сигналов, поступающих из внутренней среды организма, также оказывает неблагоприятное воздействие на восприятие. Например, находясь в состоянии невесомости, многие космонавты переживали иллюзию переворачивания, в связи с изменением восприятия положения своего тела в пространстве. Одному казалось, что он находится в полусогнутом положении лицом вниз, другому – что он перевернут вниз головой.

Подобные иллюзии испытывались как при закрытых, так и при открытых глазах и могли продолжаться многие часы. В невесомости менялось также зрительное восприятие. Например, отмечались значительные визуальные ошибки при оценках величины расстояния. Космонавт Купер сообщал, что, пролетая над Тибетом, он видел дома и другие постройки на Земле невооруженным глазом. Расчеты, однако, показывают, что этого в принципе быть не могло.

Тем не менее, аналогичные сообщения поступали и от других космонавтов. Например, Севастьянов обратил внимание на то, что в первые дни полета он различал мало объектов, но впоследствии стал различать суда в океане, затем суда у причалов, затем поезда, а в конце полета стал различать приусадебные участки и постройки на них.

Проводились эксперименты для выяснения механизмов подобного повышения чувствительности. На основании этих экспериментов было сделано заключение, что повышение разрешающей способности зрения и слуха в условиях некоторого дефицита информации (например, в невесомости) может быть объяснено не только повышением чувствительности, но также и тем, что менялась степень доступности различных гипотез из-за нарушения потока движения информации от периферии в сторону центра.

Важным условием нормального функционирования образа восприятия является организация и структурированность получаемой информации. Человек живет в мире вещей и явлений, ограниченных в пространстве и во времени, находящихся в определенных связях между собой. Попав в такие условия, где в поле восприятия нет привычной расчлененности и организованности, человек не может не только адекватно и длительно воспринимать такую окружающую среду, но и испытывает нарушения других психических функций.

Именно такие нарушения наблюдаются у людей, находящихся в пустыне или в арктическом безмолвии. Некоторые специалисты допускают, что возникающие миражи и есть следствие попыток психики компенсировать отсутствие структурированности внешней среды с помощью представлений, извлеченных из памяти, и тем самым достичь привычной человеку организованности восприятия.

Другим примером может служить эксперимент, в процессе которого испытуемого в скафандре помещали в резервуар с водой. В таком положении испытуемые в первое время засыпали, а когда просыпались, то у них нарушалось восприятие: они не могли различать верх и низ, право и лево. Кроме того, в их сознании превалировала лишь одна какая-нибудь навязчивая мысль, от которой они не могли избавиться. Если при этом через наушники подавали какую-нибудь фразу, то эта навязчивая мысль замещалась новой, зависящей от этой фразы. И только когда через наушники подавался связный текст или музыка, то мышление испытуемого нормализовывалось.

Еще один пример. Испытуемых просили долго смотреть на телеэкраны, на которых были лишь беспорядочные сочетания белых пятен и шум. Ничего, кроме экранов в поле их зрения не было. В этом случае нарушалось восприятие. Нарушение было аналогично тому, какое возникало при сенсорной изоляции.

Гельмгольц справедливо отмечал, что свойства тел не означают чего-либо свойственного данному отдельному объекту, а определяют результат взаимодействия его с некоторым вторым объектом, в том числе и с нашими органами чувств. Характер взаимодействий, естественно, всегда должен зависеть от свойств как воздействующего тела, так и от тела, на которое оказывается воздействие. Относительно этого у нас не возникает никаких сомнений, когда мы говорим о тех свойствах тел, которые связаны с воздействием друг на друга во внешнем мире, например, при химических реакциях.

Относительно свойств, зависящих от взаимодействия тел с нашими органами чувств, люди всегда склонны забывать, что здесь речь идет о реакциях с особым реагентом – с нашим нервным механизмом. В соответствии с этим, цвет, запах и вкус, чувство холода, тепла, являются результатом, существенно зависящим от типа органа, на который оказывается воздействие.

Безусловно, из всех типов реакций чаще всего мы имеем дело с воздействиями на наши органы чувств внешних объектов. Эти реакции наиболее важны для нашего приспособления, хотя реагент, с помощью которого мы испытываем объект, дан нам от природы. Характер рассматриваемых отношений от этого не меняется.

Говоря о свойствах тел по отношению к другим телам внешнего мира, мы не забываем указать то тело, по отношению к которому существует данное свойство. Мы говорим: “Свинец растворим в азотной кислоте, но не растворим в серной”. А если бы мы сказали просто “свинец растворим”, то тотчас заметили бы, что это – не полное утверждение, требующее уточнения, – в чем именно растворим свинец. Когда же мы говорим “киноварь красного цвета”, то неявно подразумеваем, что она красная для наших глаз, для глаз тех, кого мы предполагаем устроенными подобно себе. Считая это уточнение излишним, мы либо вовсе забываем о нем, либо можем поддаться ложному впечатлению, что красный цвет – это свойство, присущее киновари или отраженному от нее свету, независимому от наших органов чувств.

Принимая такую точку зрения, не следует делать вывод о том, что все наши представления (наглядный чувственный образ предметов и ситуаций действительности, данный сознанию и сопровождающийся чувством отсутствия того, что представляется) о вещах неверны, поскольку они неравны вещам, и по этой причине мы не можем познать подлинную сущность вещей.

То, что представления неравны вещам, заложено в самой природе нашего знания. Представления – лишь отражения вещей. Образ является представлением некоторой вещи лишь для того, кто умеет его прочесть и составить на его основе некоторое представление о вещи. Каждый образ подобен своему объекту в одном отношении и отличен в другом, как это имеет место в живописных полотнах, статуях, музыкальных произведениях или драматической передаче определенного настроения.

Представления о мире отражают закономерные последовательности внешних явлений. Если они сформированы правильно, по законам нашего мышления, и мы в состоянии с помощью наших действий правильно перевести их назад в действительность, то такие представления являются единственно верными и для нашего понимания. Все же другие представления были бы неверными.

Важной для эпистемологии является проблема способа формирования представлений и восприятий с помощью индуктивных умозаключений.

В случае собственно умозаключения, если только оно не навязано нам, а сознательно выведено из опыта, мы при этом не делаем ничего другого, как строго и последовательно повторяем те шаги индуктивного обобщения опыта, которые ранее уже были проделаны нами бессознательно или заслуживающим нашего доверия наблюдателем.

Хотя формулировка общего правила, вытекающего из предыдущего опыта, ничего не может добавить к нашим знаниям, она может быть полезной во многих отношениях. Явно сформулированное общее правило легче сохранять в памяти и передать другим людям через простую совокупность разрозненных примеров. Оно заставляет нас проверять каждый новый случай в смысле соответствия этому общему правилу. Всякое исключение из правила становится вдвойне заметным, и мы отчетливо помним об ограниченности сферы действия нашего общего утверждения.

С нашим чувственным восприятием происходит, в сущности, то же самое: мы чувствуем возбуждение в нервных волокнах, окончания которых лежат на правой стороне обеих сетчаток. Согласно тысячекратно повторяющимся в течение всей жизни опытам, мы заключаем, что освещенный предмет находится во внешнем поле слева от нас. Для того, чтобы заслонить этот предмет или взять его, нам нужно протянуть руку вперед влево, или чтобы приблизиться к нему, необходимо пройти в том же направлении.

Хотя в этих случаях сознательного умозаключения не делается, существенные исходные предпосылки его имеют место, равно как и результат, который достигается с помощью бессознательного процесса ассоциации, представлений в тайниках нашей памяти.

Последнее обстоятельство приводит к тому, что этот результат возникает в нашем сознании так, будто он вызван сильным и независимым от нашего сознания источником. В такого рода индуктивных умозаключениях, приводящих к формированию наших чувственных восприятий, отсутствует анализирующая фильтрующая деятельность сознания, сознательное мышление.

Несмотря на это, возможно называть их, в соответствии с их природой, умозаключениями, точнее, бессознательно формирующимися индуктивными умозаключениями.

Наконец, уверенность в правильности нашего чувственного восприятия чрезвычайно усиливает испытания, которые мы осуществляем с помощью произвольного движения нашего тела. В отличие от чисто пассивного наблюдения, при этом достигается тот же тип твердого убеждения, что и в научном эксперименте. Только перемещая по собственному усмотрению органы чувств, занимая различные отношения к объектам, мы приобретаем надежные суждения о причинах чувственных ощущений. Такое “экспериментирование” происходит в раннем детстве и продолжается затем непрерывно, в течение всей нашей жизни.

Гельмгольц, рассматривая механизм восприятия пространственных отношений, выдвигает на первый план роль мышечных движений, ощущений в формировании пространственного образа, выдвигая при этом гипотезу бессознательных умозаключений, на основании которой восприятие величины предмета выводится из связи между реальным изображением, величиной предмета на сетчатке глаза и степенью напряженности мышц, производящих приспособление глаза к расстоянию.

Американский психолог Р. Арнхейм, один из создателей современной психологии искусства, впервые ввел термин “визуальное мышление”. Его работы положили начало исследованиям роли образных явлений в познавательной деятельности. Вкратце, суть его концепции состоит в следующем.

“Все и всюду прибегают к визуальному мышлению. Оно направляет фигуру на шахматной доске и определяет глобальную политику на географической карте. Даже кошка мыслит визуально, когда собирается преодолеть коварный лабиринт, состоящий из выступов и впадин одним элегантно рассчитанным прыжком”, – отмечает Р. Арнхейм.

Во всех случаях, в том числе в этих примерах, элементы проблемной ситуации изменяются, перестраиваются, трансформируются, внимание переключается, вводятся новые функции, раскрываются новые взаимосвязи.

Такие операции, если их предпринять с целью придти к решению, составляют то, что называется мышлением. Все же психологи, – рассуждает Р. Арнхейм, до сих пор не решаются признать, что процессы перцептивного мышления столь же трудны и результативны, требуют столь же большого разума, что и при использовании интеллектуальных понятий. Мы – жертвы укоренившегося представления, согласно которому мышление происходит в отрыве от перцептивного (перцепция – восприятие как акт) опыта.

Считается, что чувства связаны с отдельными конкретными явлениями, поэтому их роль ограничена “сбором сырья” для накопления опыта. Дальнейшая обработка сенсорных данных осуществляется высшими способностями разума.

Однако, чувства – не просто “служители” интеллекта, не только “поставщики” его сырья. Визуальное мышление – это мышление посредством визуальных операций. Примеры можно привести из сферы художественной деятельности. У тех, кто считает, что художники мыслят, распространено мнение, что мышление, будучи по необходимости неперцептивным процессом, должно предшествовать созданию образа.

Так, скажем, Рембрандт, вначале интеллектуально раздумывал над убогостью человеческого бытия, и лишь потом вложил результаты этих размышлений в свои картины. Если считать, что художники не думают только тогда, когда рисуют, то можно понять, что основной способ, которым художник пользуется, чтобы справиться с проблемами собственного существования – это изобретение и оценка образов и манипулирование ими.

Другими словами, произведение изобразительного искусства является не иллюстрацией к мыслям автора, а конечным проявлением самого мышления.

Что же такое “умственные образы”? В качестве первого допущения, можно предположить, что память способна “вырывать” объекты из их контекста и показывать их в изоляции. Один из подопытных К. Коффки, в ответ на словесный стимул “юрист”, сказал: “Вижу только портфель в руке”. В этом случае мы имеем неполное восприятие целого предмета. Мы видим только его существенную деталь. Такого рода неполнота характерна для умственной деятельности. Прадоксально, что при этом предполагается перцептивное присутствие того, что мы не воспринимаем. “Юрист” присутствует неполно: большая часть его не видна.

Титченер, например, считал, что в психологии говорить об абстрактной идее также неправильно, как и говорить об абстракном ощущении. “Это, – говорил он, – смешение логики с психологией”. Он не понимал, однако, что конкретность и абстрактность не исключают друг друга, что конкретный образ может, сохраняя конкретность испытываться как абстрактный, если он рассматривается как образ вида предмета, а не просто как образ одного индивидуального представителя.

Извлекать существенные черты из данного типа явлений бытия можно только при условии, что это явление организовано в такое целое, в котором какие-то характеристики занимают ключевые позиции, а другие второстепенны, случайны.

При этом нас интересуют не явления частных свойств, а описание структурных характеристик. Например, холодность человека – это не отдельное автономное свойство, как если б мы говорили о холодной печке или холодной воде, а общее качество, влияющее на многие стороны поведения этого человека. Чтобы лучше уяснить себе эту характеристику абстракции, можно ввести различие между емкостным понятием и типом. Емкость – это сумма свойств, по которым можно узнать данный вид сущности. Тип – это структурная основа такого вида сущности.

Абстракции характерны для творческого мышления как в науке, так и в искусстве – это тип, а не емкости. Примером здесь может служить исследование Кречмера, посвященное типам человеческого тела. Кречмер отмечает, что его описание типов основано не на том, что наблюдается в большинстве случаев, его классические случаи представляют собой счастливые находки, которые не часто встречаются в обыденной жизни. Тип – это не набор свойств, которые либо наличествуют, либо отсутствуют у данного индивида. Для точности Кречмер настаивает на использовании метода составных фотографий, на измерениях, но считает их вспомогательным материалом, который не может заменить визуального впечатления.

В психологии наблюдатель описывал свое впечатление как безобразное, если под образом он понимал плавающие подобия реальных человеческих фигур или обеденных столов. Воспитанный на реализме традиционной живописи такой наблюдатель, возможно, был попросту не способен постичь абстрактные образы. Даже и в этом случае образы могут быть совершенно обычными и действительно необходимыми для любого ума, который размышляет над обобщенными идеями, но при этом не может обойтись без реальной обобщенности чистой формы. Элементы мышления в восприятии, элементы восприятия в мышлении дополняют друг друга; они превращают познание в единый процесс, который идет неразрывно от элементарной приобретенной сенсорной информации к самым обобщенным теоретическим идеям.

Особо связь восриятия и мышления подчеркивает когнитивная психология.

Когнитивная психология возникла в 60-е годы 20-го в. в США. Она с самого начала была направлена против бихевиористского исключения психического компонента из анализа поведения, игнорирования познавательных процессов, познавательного развития, против упрощенного подхода бихевиористов к обучению человека, который не мог служить основой для совершенствования учебного процесса.

Когнитивная психология отталкивается от исследований необихевиористов, прежде всего Толмена, а также субъективного бихевиоризма (Миллера, Галантера, Прибрама), указавших на необходимость включения когнитивных, а также мотивационных компонентов в структуру поведения.

Когнитивная психология развивает подход, основанный на представлении о человеческом организме как о системе, занятой активными поисками сведений и переработки информации, то есть на представлении о том, что люди оказывают воздействие на информацию разного рода; перекодируют в другую форму, отбирают определенную информацию для дальнейшей переработки, либо исключают некоторую информацию из системы. У истоков этого течения стоят Дж. Брунер, Г. Саймон и др. Ведущими представителями являются У. Найссер, А. Павийо и др.

В настоящее время это направление представлено рядом вариантов. Наибольшее распространение получил так называемый “вычислительный вариант” Дж. Фобера, Д. Деннита и других, которые познавательные процессы трактуют крайне механистически. Действительно, согласно их взглядам, психика выступает в качестве устройства с фиксированной способностью к преобразованию сигналов. У. Найссер отстаивает другой, более умеренный вариант, подчеркивая роль внутренних когнитивных схем и активности познающего организма в процессе познания.

Это направление возникло под определяющим влиянием информационного подхода. Описанные в кибернетической литературе операции, выполняемые ЭВМ, предполагали, по аналогии с компьютером, что познавательные процессы реальны, что их можно исследовать и даже может быть понять. Это признание, впрочем, не означало возвращения к традиционной интроспективной психологии сознания.

Новые методы исключали необходимость интроспекции. Большинство из них основывается на точной регистрации времени ответа на сигналы для определения уровня организации психических процессов в решении задач различного рода. Хронометрические методики восходят к методике измерения времени, реакции обнаружения, различения и выбора, впервые разработанные голландским физиологом Гондерсом. Наряду с лабораторными исследованиями, обладающими вследствие игнорирования в них аспектов обычных ситуаций, недостаточной экологической валидностью, прилагаются усилия для исследования познавательной активности в реальных жизненных ситуациях; в частности, изучается обыденное мышление и его развитие, восприятие в повседневной жизни.

Повлияла на развитие когнитивной психологии также гештальтпсихология (работы Бартлета по памяти и мышлению, теория порождающих грамматик Хомского, генетическая психология Ж. Пиаже, работы по восприятию Дж. Гибсона и Э. Гибсон). Основная область исследований в когнитивной психологии – познавательные процессы: восприятие, решение задач, мышление, внимание, когнитивное развитие, память, психологические аспекты языка и речи.

В рамках данного течения все формы человеческого познания рассматриваются по аналогии с операциями ЭВМ как последовательные блоки сбора и переработки информации, фазы или аспекты процесса взаимодействия со средой в познании. Это направление делает вывод об уровневой организации познавательной активности по переработке, хранению и использованию информации, включающей ряд блоков. Выявлены также свойства, присущие познавательной активности: избирательность, которая определяется опытом познающего субъекта, определяемость средой, предметами мира и социальным опытом, культурой, неполнота познавательных схем, их постоянная корректировка в процессе столкновения с действительностью.

Однако, в целом, пока не создана единая теория в рамках данного течения для объяснения (объяснение – функция научного познания, состоящая в раскрытии сущности исследуемого предмета путем: 1) выявления законов его существования; 2) обнаружения причин его возникновения; 3) анализа противоречий его развития. Цель объяснения – сведение непонятного к понятному, данному в опыте или интуиции) познавательных процессов. Основные постулаты, лежащие в основе большинства современных работ, по оценке Найссера, удивительно мало отличаются от постулатов интроспективной психологии 19 века, несмотря на декларируемый отказ от интроспекции.

Найссер отмечает недостатки когнитивной психологии: ее недостаточную экологическую валидность, безразличие к вопросам культуры, отсутствие среди изучаемых феноменов главных характеристик восприятия и памяти. Критике подвергается также редукционизм (редукционизм – методологическая установка, направленная на сведение явлений одного порядка к явлениям качественного иного, более низкого порядка) когнитивной психологии.

Игнорируя проблему субъекта, когнитивная психология вынуждена, наряду с когнитивными процессами, допускать особое начало – гипотетического участника, носителя психологической деятельности. Стратегии, допускающие такие подсистемы, известны под названием “гомункулюса”.

“Восприятие представляет собой основную когнитивную активность, порождающую все основные виды. Важно и то, что в восприятии встречаются когнитивная активность и реальность. Я не думаю, что большинство психологов правильно понимают природу этой встречи. Доминирующая точка зрения состоит в превознесении воспринимающего. Утверждается, что он перерабатывает, трансформирует, перекодирует, ассимилирует и вообще придает форму тому, что в противном случае было бы бессмысленным хаосом. Этот подход не может быть правильным. Назначение восприятия, как и эволюции, состоит, несомненно, в простом открытии того, что же действительно представляет собой окружающая среда, их приспособление к ней”, – считает Найссер.

Резко возражал против такой концепции переработки информации Дж. Гибсон. Он предложил такую теорию восприятия, в которой внутренние психические процессы вообще не играют никакой роли. Воспринимающий непосредственно собирает информацию, предлагаемую ему окружающим миром. Концептуальная схема, разработанная Гибсоном в рамках данной теории, весьма конструктивна. Тем не менее, гибсоновская точка зрения на восприятие также представляется неадекватной, хотя бы потому, что в ней мало говорится о вкладе воспринимающего в перцептивный акт.

В каждом воспринимающем организме должны существовать определенного рода структуры, позволяющие ему замечать одни аспекты среды больше, чем другие или вообще что-либо замечать. Такая структура называется схемой.

Схема – это та часть полного перцептивного цикла, которая является внутренней по отношению к воспринимающему. Она модифицируется опытом и тем или иным образом специфична в отношении того, что воспринимается. Схема принимает информацию, как только последняя оказывается на сенсорных поверхностях и изменяется под влиянием этой информации. Схема направляет движение и исследовательскую активность, благодаря которой открывается доступ к новой информации, вызывающей, в свою очередь, дальнейшее изменение схемы.

Функции схем можно проиллюстрировать посредством нескольких аналогий. Если рассматривать схему как систему приема информации, то ее можно в каком-то смысле уподобить тому, что на языке программирования вычислительных машин называется “форматом”. Форматы определяют, к какому виду должна быть приведена информация, чтобы ей можно было бы дать непротиворечивую интерпретацию. Другая информация будет либо игнорироваться, либо вести к бессмысленным результатам.

Эта предварительная спецификация, однако, не должна быть чрезмерно строгой. Как уже отмечалось, схема способна работать на различных уровнях обобщенности. Вы можете быть готовым и к тому, чтобы видеть что-то или кого-то. Схема – это не просто формат. Она функционирует также в качестве плана.

Перцептивные схемы – это планы сбора информации об объектах и событиях, получение новой информации для заполнения формата. Одной из важнейших функций в случае зрения является направление исследовательских движений головы и глаз. Но схема определяет воспринимаемое даже тогда, когда явное движение отсутствует (например, слушание). Поскольку любая информация воспринимается только в том случае, если имеется развивающийся формат, готовый к ее приему, информация, не соответствующая такому приему, остается неиспользованной. Восприятие по самой своей природе избирательно.

Аналогии между схемами, форматами и планами не являются полными. Так, настоящие форматы и планы предполагают резкое разграничение между формой и содержанием, которого нет в случае схемы. Информация, заполняющая формат в какой-то момент циклического процесса, становится частью формата в следующем моменте, определяя то, как будет приниматься дальнейшая информация. Схемы – не только планы, но также исполнитель плана; это структура действия, равно как и структура для действия.

Активность схемы не зависит от какого-либо внешнего источника энергии. При наличии информации нужного вида, схема примет ее и может быть вызовет действие, направленное на поиск новой информации. В организме имеется множество схем, связанных друг с другом сложным образом. Экстенсивные схемы, как правило, содержат в себе менее широкие схемы. В таких случаях экстенсивные схемы часто определяют или мотивируют активность содержащихся в них схем.

Мотивы – это не чужеродные силы, вызывающие к жизни обычно пассивные системы. Это просто более широкие схемы, принимающие информацию и направляющие действие в более крупном масштабе. Следует отметить также, что активности, направляемые двумя схемами, могут вступать в конфликт друг с другом, или даже оказываться совершенно несовместимыми. То, что происходит в таких случаях, называется избирательным вниманием. Если прибегнуть к генетическим аналогиям, схемы в любой данный момент времени напоминают скорее генотип, чем фенотип. Схема делает возможным развитие по некоторым определенным направлениям. Конкретный характер такого развития определяется только взаимодействием со средой.

Было бы ошибкой отождествлять схему с воспринимаемым, точно так же, как ошибочно отождествлять ген с какой-то определенной частью взрослого организма. Можно сказать, что восприятие определяется схемой и в том смысле, в каком свойства организма определяются соответствующими генами.

Восприятие является результатом взаимодействия схемы и наличной информации. В действительности, восприятие и есть такое взаимодействие. Конструируя предвосхищающую схему, воспринимающий осуществляет некий акт, включающий как информацию от среды, так и его собственные когнитивные механизмы. Он сам меняется в результате получения новой информации. Это изменение не сводится к созданию внутренней копии там, где раньше ничего не было. Речь идет об изменении перцептивной схемы, так что следующий акт потечет уже по другому руслу. Из-за таких изменений, а также из-за того, что мир открывается квалифицированному наблюдателю, обладающему бесконечно богатой информационной фактурой, два перцептивных акта никогда не являются тождественными.

Обсуждая понятие схемы, невозможно обойти молчанием понятие, имеющее с ним “фамильное” сходство. Оба эти понятия, предложенные специалистами в разных областях Минским и Гофманом, выражаются одним и тем же словом “рамка”. Хоть на первый взгляд эти понятия имеют мало общего, оба они отражают попытку подчеркнуть решающую роль контекста и значения в когнитивной активности.

Одним из центральных является понятие сбора информации. Воспринимающий так же представляет собой физическую систему, находящуюся в контакте с оптическим потоком. Состояние такой системы отчасти определяется структурой этого потока. Это означает, что системе передается информация. Когда это происходит, то есть когда нервная система выделяет структуру света, мы говорим, что “информация собрана воспринимающим”. Если сама информация, те аспекты оптической структуры, которые оказали воздействие на воспринимающего, специфицирует свойства реальных объектов, имеет место восприятие этих свойств и объектов. Сбор информации требует определенной перцептивной системы (соответствующей в том смысле, что ее состояние может быть целесообразно изменено контактом со структурированным светом).