Курс: онтология и теория познания (стр. 40 )

3.6. Фундаментализм без непогрешимости

Без понятия непогрешимости программа классического фунда­мента­лизма разрушается. Но нет причин полагать, что классический фундаментализм – единственная или самая лучшая форма фунда­ментализма. Какие же более слабые формы возможны?

Первый, характерный для фундаменталиста тезис-ответ на аргумент бесконечного регресса: Ф’ – существуют две формы обоснования: с помощью вывода и невыводимая.

Однако дальнейший тезис включает в себя принятие аргумента бесконечного регресса: Ф” – базовые понятия никогда не обосновы­ваются, даже по частям, с помощью небазовых.

Ф” исключает предположение, что невыводимое обоснование базисных понятий только частично и нуждается в добавлении прочих понятий. Это предположение может искушать тех, кто замечает, что, хотя мы обыкновенно без сомнения принимаем описание человеком его собственных чувственных состояний, иногда всё же возражаем, говоря, например: “Уверен, что светофор не кажется тебе оранжевым. Горит верхний свет, а верхние лампочки светофора всегда красные”.

Если небазисные понятия, подобные этим, могут ослабить обоснование базисных убеждений, они могут, предположительно, также и увеличить их – и в этом случае, хотя наши понятия о сенсорных состояниях всегда частично оправданы хотя бы только из-за своей субъективной природы, они никогда не оправданы полностью или удовлетворительно до тех пор, пока существует подтверждение или, по крайней мере, отсутствуют неподтверждающие свидетельства на небазисном уровне. Но эта идея абсолютно бесполезна для того, кто принимает аргумент бесконечного регресса.

Фундаменталисты считают, что существует два вида обоснований и что понятия, обоснованные с помощью выводимости, обосновываются с помощью невыводимых. Если допустить, что последние частично обоснованы с помощью первых, то замкнётся круг условного обоснования, скептические выводы которого заключались в том, что в действительности ничего нельзя обосновать. Фундаменталист всё время должен придерживаться одностороннего пути обоснования понятий, от небазисных к базисным, или, в противном случае, признать полную несостоятельность аргумента бесконечного регресса.

Таким образом, единственным типом фундаментализма, который мог бы удерживаться в Ф’ без Ф”, был бы принимающий Ф’ для других причин, нежели тех, которые обеспечиваются аргументом бесконечного регресса. Мы можем полагать, что наши понятия, касающиеся чувственных состояний, всегда обосновываются до определенной степени хотя бы только по причине своей субъективности (следователь­но, невыводимой), тогда как большинство понятий обосновывается выводимым образом, если вообще обосновываются. Можно было бы предположить это в качестве попытки осмыслить эмпиристскую идею, что понятия о нашем текущем опыте стабильны в отличие от всех прочих, благодаря чему они могут обосновывать другие понятия и, таким образом, соответствуют требованию эмпиризма (выраженному здесь неопределенно), что всё наше знание должно основываться на опыте. Новый тип фундаментализма, который будет рассмотрен далее, может избежать требований Ф”, но только ценой отказа от излюбленного оружия фундаменталиста – аргумента бесконечного регресса.

Каждый фундаменталист обязан осмыслить возможность того, чем могли бы быть невыводимые понятия. Какими они могут быть? Формальные требования аргумента бесконечного регресса могут быть удовлетворены при существовании понятий любого из трёх следующих типов: 1) обосновываемые чем-то другим, нежели понятия; 2) обосновы­вающие сами себя; 3) не нуждающиеся в обосновании.

Было бы грубо исключить третий тип только потому, что аргумент допускает, что только обоснованные понятия могут обосновывать другие; если мы сможем более разумно отнестись к представлению о понятии, имеющем собственную опору, то скорее всего увидим третий тип как особый случай второго.

Мы должны думать о трех типах как формальных качествах; понятия, обладающие такими качествами, могли бы остановить регресс, но любое подобное формальное качество должно быть обосновано более существенным эпистемическим качеством. Таким качеством является непогрешимость, как было отмечено ранее. Классический фундамента­лист, возможно, предполагает, что непогрешимыми могли бы быть понятия второго типа. Какие же возможны более простые ходы, если допустить отсутствие непогрешимости? Льюис привык утверждать, что базисные понятия достоверны или “неисправимы”, но не всегда ясно, являются ли они для нас так же и непогрешимыми или нет. Другие, рассуждающие подобным образом, например, Декарт, считают, что понятия или несомненны, или могут таковыми быть. Мы могли бы различать неисправимость и несомненность следующим образом:

Понятие неисправимо, если и только если никто никогда не может быть в состоянии исправить его.

Понятие несомненно, если и только если никто никогда не может иметь причину сомневаться в нём.

Способно ли какое-либо из этих двух качеств обеспечить нам несколько ослабленную, но всё ещё привлекательную форму классического фундаментализма?

На наш взгляд, стоит только допустить, что идеи, касающиеся наших чувственных состояний, не являются непогрешимыми и могут быть ложными, неисправимость была бы скорее недостатком, чем плодотворным качеством. Мысль о том, что некоторые из базисных понятий являются неисправимо ложными, слишком ужасна, чтобы её одобрить. Поскольку базисные понятия находятся в выводимом отношении к более интересным понятиям, касающимся общедоступных объектов, и эти понятия определённо сомнительны, всегда существует возможность того, что кто-то будет иметь причину сомневаться в них. Но если так – трудно увидеть, как сомнительность небазисных понятий, которую они поддерживают, не могла бы стереться в базисных, которые поддерживают их. Конечно, ложь в небазисных понятиях может быть основанием сомневаться в базисных, которые поддерживают её, стоит только допустить, что базисные понятия могут быть ложными.

Таким образом, ни неисправимость, ни несомненность не могут обеспечить нам альтернативную форму фундаментализма. Однако остаются другие возможные формы. Мы могли бы предположить, что возможны понятия первого типа, если бы существовали понятия, обосновывающиеся с помощью фактов, и понятие было бы обосновано в степени, обусловленной фактами.

Мы пришли к идее, что факты могут быть причинами. Трудность здесь состоит в том, что универсальные факты не могут быть причинами универсальных понятий, не имеющих здесь значения, потому что универсальные понятия вряд ли могут быть базисными. Другая возможная версия фундаментализма гласит, что существуют некоторые понятия, которые даны нам как факты и которые полностью обоснованы, до тех пор, пока не возникнет что-нибудь, разрушающее их обоснование. Мы могли бы назвать это тем, что “может быть аннулировано”, или “prima facie” обоснованием; оно слабее, чем обоснование, обеспеченное несомненностью, поскольку допускает возможность существования доводов против базисных понятий. Но оно всё же принимает и Ф’ и Ф”.

Конечная версия уже обсуждалась. Более слабая, чем последняя, она гласит, что понятия, данные нам как факты, никогда не обосновы­ваются полностью только этим, но все подобные понятия обоснованы лишь частично, не говоря уже о поддержке, которую они могут получить со стороны других понятий. Однако без этой дальнейшей поддержки их обоснование недостаточно. Этот фундаментализм принимает Ф’, но не Ф”.

Эти различные версии фундаментализма остаются нетронутыми из-за отсутствия непогрешимости. Чуть позже мы обратимся к рассмотрению различных проблем фундаментализма, которые могут иметь более разрушающие последствия.

3.7. “Философские исследования” Людвига Витгенштейна

Людвиг Витгенштейн (1898 – 1951) – австрийский философ, чьи взгляды сформировались в результате творческого освоения новых достижений в сфере логико-математического знания. Важным стимулом для Витгенштейна послужили концепции Г. Фреге и Б. Рассела, под руководством которых он некоторое время работал. У первого он воспринял и творчески переработал понятия “пропозициональной функции” (что позволило отказаться от устаревшего способа анализа предложений в субъектно-предикатной форме) и “истинностного значения”, “семантического различения смысла” и “значения языковых выражений”. У второго – метод логического анализа языка, направленный на выявление “атомарных предложений”, которым в реальности соответствуют “атомарные факты”, а также отдельные элементы логицистской программы обоснования математики.

Первоначальная позиция Витгенштейна сформулирована в его “Дневниках 1914 – 16 годов”, где он выражает уверенность в безграничных возможностях новой логики, в особенности логического синтаксиса. Философия, по его мнению, должна описывать практику использования логических знаков. Мировоззренческие фрагменты “Дневников” противоречиво сочетают пессимистические и оптимисти­ческие мотивы в вопросе о смысле жизни. Данный текст, а также некоторые другие подготовительные материалы послужили основой для его главной работы раннего периода – “Логико-философского трактата”.

Текст книги был написан в 1918 г., опубликован в 1921 г. в Германии. Предисловие Рассела, в котором разбирались в основном логические идеи, вызвало несогласие автора книги, считавшего самым важным ее аспектом философско-мировоззренческое содержание. В е годы логические позитивисты Венского кружка истолковывали отдельные положения трактата как предвосхищение своей антиметафи­зи­чес­кой программы и доктрины верификационизма. Текст книги представлен в виде афоризмов, обозначенных цифрами, указывающими на степень их важности. Логическая символика, применяемая в трактате, несмотря на очевидное влияние логико-математических работ Фреге и Рассела, во многом оригинальна.

Цель книги в определенном плане перекликается с целями кантовского критицизма и трансцендентализма, ориентированного на установление пределов познавательных способностей. Витгенштейн ставит вопрос об условиях возможности содержательного языка, стремится установить пределы мышления, обладающего объективным смыслом и несводимого к каким-либо психологическим особенностям. При этом мышление отождествляется с языком, а философия принимает форму аналитической критики языка.

Язык в ранней концепции Витгенштейна выполняет функцию обозначения фактов, основу для чего создает его внутренняя логическая структура. В этом смысле границы языка совпадают с границами мира. Все, что оказывается за пределами мира фактов, называется в книге “мистическим” и “невыразимым”. Попытки сформулировать метафи­зические, а также религиозные, этические и эстетические предложения неизбежно порождают бессмыслицу. Дело в том, что лишь предложения естествознания, согласно Витгенштейну, сами будучи фактами, способны быть “образами” фактов, имея с ними общую логическую форму. Последняя может быть показана с помощью совершенной логической символики.

Невыразимость в языке логической формы и отсутствие смысла у логических предложений (которые суть тавтологии или выводимы из тавтологий) объясняются тем, что наличие такой формы и есть главное условие осмысленности. Невыразимы в языке и все этические, эстетические и религиозные предложения, как и предложения метафизики, включая и метафизические взгляды самого Вит­генштейна, – все они признаются бессмысленными. Крайний панлогизм приводит Витгенштейна к мировоззренческой позиции, созвучной философии жизни.

Факты в “Трактате” ограничены мистическим, т. е. тем, что невыразимо и представляет собой интуитивное созерцание мира в целом. Научными, рациональными средствами в эту сверхъестественную сферу не пробиться. Отрицание реальности каких-либо каузальных связей между фактами порождает у Витгенштейна пассивное отношение к миру, в котором, как он считал, ничего нельзя изменить.

В отличие от конкретной науки философия, согласно Витгенштейну, не есть теория, стремящаяся к истине, – она является аналитической деятельностью по прояснению логической структуры языка, устранению неясностей в обозначении, порождающих бессмысленные предложе­ния. Такая позиция отчасти предвосхитила антиметафизическую программу Венского кружка. В трактате устанавливается полное соответствие между онтологическими и семантическими понятиями: “объекты” реальности обозначаются “именами”, сочетания “объектов” (фактов) – сочетаниями “имен”, т. е. предложениями, обладающими смыслом.

Элементарные предложения, как и элементарные факты, абсолютно независимы друг от друга. Все сложные предложения трактуются как функции истинности элементарных предложений. Подобная концепция вела к аналитическому взгляду на язык и обозначаемую им реальность. Отказ в конце 1920-х годов от принципа независимости элементарных предложений явился одним из первых признаков трансформации всего учения Витгенштейна. Видение мира как организованного целого, подход к миру с точки зрения вечности должны, согласно Витгенштейну, привести к правильной этико-мировоззренческой позиции.

Он осуществил пересмотр своей ранней позиции, отказался от выявления априорной структуры языка. В связи с этим им подчеркива­лось многообразие способов употребления слов и выражений естественного языка. Значение, согласно Витгенштейну, не есть объект, обозначаемый словом; оно также не может быть ментальным “образом” в нашем сознании. Только использование слов в определенном контексте (языковой игре) и в соответствии с принятыми в “лингвистичес­ком сообществе” правилами придает им значение. Проблему значения Витгенштейн тесно связывал с проблемой обучения языку, при этом он критиковал теорию остенсивных определений, подчеркивая их ограниченную применимость. Этот круг идей развит в главном произведении позднего периода его творчества – “Философских исследованиях”.

Работа над книгой (как и над материалами по философии математики) велась с середины 1930-х годов вплоть до смерти философа в 1951 г. Она была опубликована в 1953 г. одновременно с ее английским переводом. Авторское предисловие, в котором говорится о необходимости издания этой книги вместе с ранним “Логико-философским трактатом” для того, чтобы по контрасту более ярко предстали особенности нового подхода, было написано в 1945 г. Витгенштейн отказался в этой работе от “пророческого” стиля “Трактата”.

Текст разделен на две неравные части, из которых первая имеет более завершенный и готовый к публикации характер, чем вторая. С точки зрения содержания, в структуре первой части выделяют три основные группы фрагментов: 1) §1–133 – концепция языка и значения; 2)§134 – 427 – анализ эпистемологических (предложение, знание, понимание) и психологических (ощущение, боль, переживание, мышление, воображение, сознание и другие) понятий; 3) §428­ – 693 – анализ интенциональных аспектов этих понятий.

“Исследования” начинаются с критики традиционного понимания значения как некоторого объекта, соответствующего тому или иному слову (имени, знаку). Одновременно опровергается связанная с этой концепцией остенсивная (указательная) теория обучения языку. Взамен предлагается концепция значения как употребления, для обоснова­ния которой используется понятие языковых игр: любое слово имеет значение лишь в контексте употребляемого предложения.

Витгенштейн стремится переориентировать мышление философов с поиска общего и существенного на поиск и описание всевозможных различий. В этом смысле сам текст этого произведения есть своеобразная “тренировка” такой способности различения, осу­ществляе­мая на большом количестве примеров. При этом особое внимание придается правильной постановке вопросов. Продолжая номиналистическую традицию, Витгенштейн отвергает наличие реальной общности языковых феноменов. Признается лишь специфи­чес­кая взаимосвязь, называемая “семейным сходством”.

“Кристальная чистота” ранней логико-философской концепции признается поздним Витгенштейном особенностью лишь одной из частных языковых игр. В то же время сохраняется оценка философского исследования как аналитической процедуры, которая, однако, уже ориентирована на естественный язык, а не на “совершен­ный” язык формальной логики. Философия, по замыслу автора, должна возвращать словам их привычное употребление, вызывая у нас “наглядные представления” такого употребления и способность “видеть аспекты”. Витгенштейн надеялся, что если подобное исследование сделает языковые связи открытыми (при этом скрытая бессмыслица станет явной), то уже нечего будет объяснять, а все философские проблемы (трактуемые как “заболевания”) исчезнут сами собой.

В “Исследованиях” Витгенштейн развивает также критику “ментализма”, в особенности настойчиво выступает против трактовки понимания как духовного процесса. По его мнению, понимание, как и любая другая форма лингвистической или нелингвистической активности человека, правилосообразно. Но люди обычно не рефлектируют по поводу правил, а действуют инстинктивно, “слепо”. Витгенштейн отмечает, что язык как средство коммуникации не может даже в “мысленном эксперименте” быть представлен как сугубо индивидуальный, приватный язык.

Появление “Философских исследований” стало событием, на много лет вперед определившим характер и тенденции развития западной философии, различных направлений аналитической философии прежде всего.

Одной из причин отмеченного изменения позиции Витгенштейна в конце 1920-х годов послужило его знакомство с математическим интуиционизмом. В своих “Заметках по основаниям математики” он разрабатывает своеобразный кодекс “лингвистического поведения” математиков. В основе несогласия с формалистскими и логицистскими путями обоснования математического знания лежало его убеждение в ошибочности использованных при этом традиционных концепций значения математических выражений. В философии математики Витгенштейном развиваются некоторые идеи в духе математического конструктивизма. Он выступает против неограниченного применения закона исключенного третьего, терпимо относится к противоречиям в математических системах.

В самом позднем произведении Витгенштейна, впоследствии озаглавленном “О достоверности”, рассматриваются эпистемологи­ческие вопросы и проблема скептицизма. Согласно Витгенштейну, сами понятия “сомнение” и “достоверность” возникают лишь в определенных системах человеческой деятельности. Сомнение всегда с необходи­мостью предполагает нечто достоверное, а именно определенные парадигматические предложения, не нуждающиеся в обосновании. Именно такие предложения, по его мнению, формируют наше представление о реальности.

В философии Витгенштейна были поставлены и разработаны вопросы, во многом определившие характер всей новейшей англо-американской аналитической философии. Существуют также попытки сближения витгенштейнианства с феноменологией и герменевтикой, с различными видами религиозной философии.

4. КОНЦЕПЦИИ ИСТИНЫ

Истина – это философское понятие, которое на протяжении веков было центральным в философском анализе познания, обозначающее знание, соответствующее своему предмету, целиком и полностью совпадающие с ним. В общефилософском смысле проблема истины шире вопроса об истинности знания. Так, мы можем говорить об “истинном образе жизни” или “истинной красоте”. В более узком эпистемоло­гическом смысле под истинностью понимается точное и достоверное отображение реальности в знании. Именно так истину понимал еще Аристотель, сформулировавший так называемую “классическую” концепцию истины, являющуюся основной и по сей день.

Согласно этой концепции, истина есть соответствие представлений или утверждений реальному положению дел. Поскольку главной здесь является идея соответствия (корреспонденции), то эту концепцию называют также “корреспондентной теорией истины”.

Так, например, утверждения, что молекула воды состоит из одного атома кислорода и двух атомов водорода, или что Луна вращается вокруг Земли на расстоянии км, являются истинными или ложными в зависимости от того, действительно ли соотношение атомов в воде и расстояние до Луны таковы, как это следует из данных утверждений.

Казалось бы, классическая теория истины настолько ясна, что не может вызывать каких-то вопросов, и длительное время ею пользова­лись как чем-то очевидным и само собой разумеющимся. Однако постепенно стали выявляться слабые места этой теории. Во-первых, дискуссии вызывала неопределенность понятия “соответствие”. Как можно сравнивать знание, которое является идеальным, с вещами, которые суть материальны? На самом деле, мы сравниваем знание с фактами, но факты также выражаются в некоторых утверждениях. Таким образом, мы устанавливаем лишь соответствие одних утверждений другим. Во-вторых, как быть с утверждениями типа “энергия сохраня­ется”, “все имеет причину” и т. п.? С какого рода реальными объектами или фактами можно соотносить подобные суждения, которые относятся ко всему на свете? Наконец, можно указать на плюрализм истины. Возьмем, например, описания Москвы, составленные экономистом, архитектором, демографом, краеведом и т. д. Для архитектора истиной будет максимально детальный макет города, для экономиста – подробное описание его хозяйственно-финансового состояния, для демографа – свод статистических таблиц о жителях города, для краеведа – подробный путеводитель с описанием историко-культурных достоприме­чатель­ностей. Какую из этих истин следует предпочесть, и можно ли их свести в единую?

Эти и другие трудности корреспондентной теории истины привели к тому, что многие стали считать, что истина – это только регулятивная идея, некоторый идеал, к которому нужно стремиться, но достичь которого невозможно. В этой ситуации появились также иные концепции истины: когерентная и прагматистская.

4.2. Семантическая интерпретация корреспондентной теории А. Тарским

Альфред Тарский (1902 – 1984) — польский логик и математик. Наиболее значителен его вклад в теорию множеств, алгебру, теорию моделей, в различные разделы математической логики; признание получили его работы, посвященные основаниям математики. Тарского считают основоположником формальной семантики. Им дано ставшее классическим семантическое определение истины для большой группы формализованных языков. Он является также автором исследований по общим свойствам дедуктивных теорий. Труды Тарского по логической семантике, металогике и методологии дедуктивных наук открыли принципиально новые возможности применения строгих формальных методов в логико-методологическом анализе многих проблем.

Семантическое определение истины — формально-логическое уточнение классической (корреспондентной) концепции истины, экспликация интуитивного представления об истине как соответствии реальности, разработанное в логико-семантической теории Тарским, впервые изложенное им в 1933 г. Непосредственным поводом к его формулировке послужило стремление преодолеть присущие естественному языку семантические парадоксы (типа известного парадокса “Лжеца”). В отличие от представителей лингвистической философии Тарский считал естественные языки несовершенными, “семантически замкнутыми”, т. е. содержащими как сами выражения, так и их имена, а также семантические термины типа “истинно”, применимые по отношению к выражениям определенного языка. При этом Тарский исходил из принципиальной возможности формализации естественных языков.

Строгое определение истины должно, по его мнению, удовлетворять требованиям материальной адекватности и формальной непротиворе­чивости. Первому требованию отвечает следующая формулировка (т. н. “конвенция-Т”): “Р истинно, если и только если “Р”, которая не является тавтологией, поскольку здесь четко различаются первая часть предложения, обозначающая определенную ситуацию в реальности (Р), и вторая – имя этого предложения (“Р”). Второму требованию отвечает перевод предложения (Р) из формализованного объектного языка в более богатый метаязык, в котором оказывается возможным построить непротиворечивое определение истины и других семантических понятий. В свою очередь семантика метаязыка определяется в метаметаязыке и так до бесконечности. Эта концепция истины сыграла важную роль в разработке методов построения семантики формализованных языков. Развивая концепцию А. Тарского, Поппер и Дэвидсон показали впоследствии ее применимость к неформализованным, естественным языкам.

4.3. Когерентная теория истины

В когерентной теории основным критерием истинности какого-либо знания является его согласованность (когеренция) с более общей, охватывающей системой знания. Обычно сторонники этой концепции, среди которых наиболее известным был Гегель, придерживаются философского монизма – представления о том, что мир суть единое целое, в котором все, даже самые мельчайшие и незначительные, явления связаны между собой и входят в это целое. Поэтому знание об отдельной вещи или явлении должно соответствовать и согласовываться с системой знания о мире в целом. Как таковая истина одна, и частные истины должны быть элементами этой единой и всеохватывающей абсолютной истины.

Хотя такое понимание истины приобрело немногих сторонников, в нем есть рациональный смысл. В самом деле, мы склонны принимать за достоверное и правдоподобное такое новое знание, которое логически не противоречит и хорошо согласуется с уже имеющейся у нас системой взглядов. Поэтому можно говорить о том, что когерентная теория истины отражает реальные механизмы рациональной приемлемости знания.

Однако одной только самосогласованности знания явно недостато­чно для признания его истинным. Представим себе, что у нас имеется такая логически согласованная система. Если заменить в ней все суждения на противоположные, то опять можно получить логически связанную и целостную систему знания. Вспомним весьма согласован­ный и непротиворечивый мир, созданный историями о Шерлоке Холмсе и докторе Ватсоне. Каждый новый рассказ, написанный Конан Дойлом, добавлял в этот мир еще больше достоверности. Однако не можем же мы в оценке истинности этого мира уподобляться тем простодушным читателям, которые посылали письма на Бейкер-стрит, полагая, что там живет реальный Шерлок Холмс.

С позиций прагматистской теории, истинным признается такое знание, которое имеет благие последствия для человеческой жизни и которое может успешно применяться на практике. Один из основателей прагматизма, американский психолог и философ Уильям Джеймс полагал, например, что истинность суждения “Бог существует” не зависит от реальности существования Бога и обусловлена тем, что убежденность в Его существовании благотворна для человеческого общежития. В менее метафизических сферах истинность нашего знания удостове­ряется его практической применимостью. Если на основе определенного знания строятся самолеты, которые летают, или мосты, которые не падают, значит это знание истинно. В этом понимании практика есть критерий истины.

Несомненно, что мы широко используем этот критерий. Проверенное в своих последствиях и приложениях, практически полезное знание вызывает куда больше доверия, чем бесполезные спекуляции. Но, как и в предшествующей концепции, одного этого оказывается мало. Прагматистской трактовке истины также недостает интуитивно ощущаемого требования к ней адекватного соответствия реальности. Известно, например, что в мореплавании весьма удобными и практически эффективными являются навигационные расчеты на основе геоцентри­ческой (“птолемеевской”) модели. Но нельзя же на этом основании считать, что она более истинна, чем гелиоцентрическая (“копер­никовская”) система. Б. Рассел указывал, что сведение истинности к проверке последствиями может привести к парадоксальным резуль­татам. Представим себе на минуту, например, что нацисты выиграли войну. Так что же, нужно считать, что их человеконенавистнические учения в такой ситуации выдержали проверку и являются прагматически истинными?

В итоге мы видим, что, как и в других аспектах познания, в вопросе об истинности знания остается немало проблем. Однако эпистемология, как и философия в целом, не призвана давать окончательные и однозначные ответы. Ее задача – критически прояснять эти проблемы, соотносить различные позиции и аргументы за и против них.

4.4. Прагматистская концепция истины

Уильям Джеймс (1842–1910) – американский философ и психолог, один из основоположников прагматизма. Свою философию Джеймс характеризовал как “радикальный эмпиризм”, провозглашающий единственным “веществом” мира опыт, понимаемый в самом широком смысле: от чувственного, эмоционального до религиозного. Нередко опыт отождествляется Джеймсом с “потоком сознания”. На основе идей Джеймс разработал доктрину прагматизма, согласно которой, значение понятий, идей и теорий определяется их практическими последствиями, а истина понимается как успешность или полезность их применения в опыте.

Одним из принципов философии Джеймса был плюрализм: “плюралистическая вселенная” представляет собой “великий цветущий, жужжащий беспорядок”, она незамкнута, незакономерна, в ней царит случай и постоянно возникает новое. Будучи пластичной, она податлива человеческим усилиям, но нет такой точки, с которой ее можно было бы охватить и выразить в одной логически последовательной системе. Поскольку действительность столь многообразна, свободное творчество людей создает плюралистические картины мира. Каждый человек может вырабатывать собственный способ философствования.

Религия в теории Джеймса также получает прагматическое оправдание, поскольку вера в Бога имеет благие последствия для жизни человека и общества. Принцип “воли к вере” позволяет человеку совершать выбор на этических и эмоциональных основаниях, когда рациональные основания отсутствуют. Для социально-политических взглядов Джеймса характерна защита принципов либерализма.

Прагматизм — философское течение, возникшее и получившее наибольшее распространение в США, которое видит наиболее яркое выражение человеческой сущности в действии и ставит ценность мышления в зависимость от того, служит ли оно жизненной практике.

С самого своего возникновения прагматизм отказался от ряда основополагающих идей предшествующей философии и предложил новый тип философского мышления, исходящий из своеобразного понимания человеческого действия, ставшего той осью, вокруг которой вращаются и формируются все прагматистские понятия и концепции.

Поскольку действие, так или иначе являющееся основной формой жизнедеятельности человека, имеет преимущественно не инстинктив­ный или рефлекторный, а сознательный и целесообразный характер, то встает вопрос о тех механизмах сознания, мыслительных структурах, которые обеспечивают продуктивное действие. Такова была постановка вопроса у основателя прагматизма – Чарльза Сандерса Пирса (1839 – 1914). Важная отличительная черта ее состоит также в отказе рассматривать познавательную деятельность в ее отношении к объективной реальности и переносе внимания на внутренние, в значительной мере психологические процессы.

Прежде всего Пирс стал говорить не о знании, а о вере (belief — верование, убеждение), понимая под ней готовность или привычку действовать тем или иным способом. Если противоположностью знания обычно считалось неведение, то Пирс противопоставил вере сомнение, нарушающее привычный ход действия. В результате процесс познания предстал не движением от незнания к знанию, а переходом от сомнения к вере (верованию), однако вере не субъективной, а коллективной или социальной. Объективное знание было заменено социально принятым верованием.

Что касается истины, то она была определена Пирсом как общезначимое принудительное верование, к которому по каждому изучаемому вопросу пришло бы беспредельное сообщество исследо­вателей, если бы этот процесс продолжался бесконечно.

Вслед за такой трактовкой природы познания Пирс выдвинул новое понимание значения понятий, которыми оперирует наука. Поскольку всякое действие направлено в будущее и имеет в виду именно его, то рассматривать функционирование понятия нужно не с точки зрения прошлого, а с точки зрения тех последствий, которые может вызвать пользование этим понятием, т. е. с точки зрения будущего. Пирс так сформулировал свой знаменитый принцип, или “прагматическую максиму”: если рассмотреть, какие практические последствия, по мнению исследователя, могут быть произведены объектом понятия, то понятие обо всех этих следствиях и будет полным понятием объекта. Другая, более лапидарная формулировка принципа Пирса гласит: наша идея вещи есть идея ее чувственных последствий.

Основополагающие тезисы Пирса были развиты У. Джеймсом в более стройное учение, которое он часто излагал в популярной и вольной форме, иногда приводившей к недоразумениям и упрощенному толкованию его взглядов. Джеймс рассматривал прагматизм как метод и как особую теорию истины. В качестве метода прагматизм был предназначен для улаживания философских и иных споров путем выявления практических последствий каждого учения, их сопоставле­ния и оценки.

Используя этот метод, Джеймс, в частности, пытался решить давний спор между материализмом и идеализмом в пользу последнего, который для него был равнозначен теизму. Согласно Джеймсу, материализм в будущем, пусть отдаленном, предрекает неизбежный крах всего, гибель Земли и человечества со всеми созданиями его духа. С этой перспективой, полагает Джеймс, не может смириться ни один человек. Напротив, идеализм, принимающий существование вечного духовного начала, родственного человеку, вернее его духу, открывает надежду на спасение, на окончательное торжество идеальных и духовных ценностей, столь дорогих людям.

Выбор между этими двумя концепциями Джеймс считает возможным осуществить на основании принятого им принципа “воли к вере”. Согласно этому принципу, в случае, если жизненно важный выбор между двумя альтернативными решениями невозможен на чисто рациональных основаниях (что в рассматриваемом вопросе, согласно Джеймсу, как раз имеет место), человек имеет моральное право сделать этот выбор на нерациональных основаниях.

При трактовке проблемы истины Джеймс отказывается от идущей еще от Аристотеля корреспондентной теории, т. е. от понимания истины как соответствия высказывания или теории объективному положению дел в мире. Он формулирует прагматистское понимание истины: это успешность или работоспособность идеи, ее полезность для достижения той или иной цели, которую ставит и осуществления которой добивается человек. Поскольку успешное функционирование истины или идеи нуждается в проверке, проверяемость также входит в определение истины.

В более широком смысле Джеймс понимает под прагматизмом также и мировоззренческую основу своей теории метода и истины. К ней относится то, что он назвал “радикальным эмпиризмом”, т. е. учение об универсальном опыте, иногда понимаемом как “поток сознания”, иногда как “плюралистическая вселенная”. Последняя понимается Джеймсом как незакономерная, подвластная случаю, незаконченная, открытая новизне, пластичная. В ней человеку представляется возможность для проявления своей свободы, стремления к новому, неограниченного творчества и экспериментирования. Радикальный эмпиризм означает также правомерность любых вариантов религиозного опыта, а прагматистская теория истины признает такой опыт истинным, поскольку он может оказать большое позитивное влияние на человека.

В отличие от тех философов-эмпириков, которые считали, что опыт складывается из отдельных элементов, Джеймс ввел понятие об опыте как непрерывном потоке сознания, из которого мы своими волевыми усилиями выделяем части, обретающие для нас статус вещей благодаря наименованию. Понятие “поток сознания”, выдвинутое почти одно­временно с У. Джеймсом также А. Бергсоном, оказало большое воздействие сперва на художественную литературу, а затем и на киноискусство.

В своей версии прагматизма Дж. Дьюи также опирался на понятие опыта, рассматривая его, с одной стороны, в более натуралистическом смысле, охватывающем многообразные отношения человека с природой, а с другой стороны – как социальный опыт, преимущественно в его морально-политическом аспекте. Поскольку философия, по Дьюи, возникает не из удивления миром, как думали древние философы, а из стрессов и напряжений общественной жизни, именно анализ и совершенствование социального опыта составляют для него главную цель философии. Понимание опыта в философии Дьюи исключало необходимость поиска каких-либо его метафизических оснований, что позволяет современным философам-прагматистам видеть заслугу Дьюи в подрыве эпистемологического фундаментализма. Для Дьюи, действительно, нет неких твердых оснований, или базисных элементов опыта и знания. Опыт не знает резких разграничений на явления и сущности, на фундаментальное и производное. Любые границы в нем имеют лишь относительное значение.