Курс: онтология и теория познания (стр. 29 )

Оглавление

ДИДАКТИЧЕСКИЙ ПЛАН

ЛИТЕРАТУРА

ТЕМАТИЧЕСКИЙ ОБЗОР

1. Эпистемология, ее предмет и место в системе философии

1.1. Анализ основных понятий. Обзор и оценка литературы

1.2. Место эпистемологии в философских системах античности, средневековья и Нового времени

1.3. Феномен знания. Контрпример стандартному пониманию знания

2. Чувственный уровень познания. Чувственное познание и чувственные модальности

3. Восприятие. Его основные характеристики восприятия

4. Эмпирическое знание

4.1. Широкое и узкое понимание опыта

4.2. Структура эмпирического исследования

4.3. Систематические и случайные наблюдения

4.4. Процедуры перехода к эмпирическим зависимостям и фактам

5. Теоретическое знание и его объекты

5.1. Соотношение теоретического и эмпирического познания. Анализ понятия “теория”. Функции научной теории

5.2. Абстрактные и идеализированные объекты. Проблема онтологического статуса теоретических объектов. Реалистическая и инструменталистская трактовки научных теорий и статус теоретических объектов

ЗАДАНИЯ ДЛЯ САМОСТОЯТЕЛЬНОЙ РАБОТЫ

ГЛОССАРИЙ

ДИДАКТИЧЕСКИЙ ПЛАН

Опыт определения эпистемологии. Соотношение эпистемологии с философией науки, гносеологией и др. Становление и развитие эпистемологии в учениях Древнего мира, Средневековья и Нового времени. Знание как феномен. Стандартное понимание знания. Контрпример стандартному пониманию знания.

Чувственное познание и чувственные модальности. Психофизиологический механизм чувственного познания. Роль ощущений в познании. Учение Фехнера, вульгарных материалистов, гештальт психологов о чувственном познании. Учение Гельмгольца об ощущении. Марксистское учение о чувственном познании. Концепция .

Определение восприятия. Основные характеристики восприятия. Константность, предметность, целостность и обобщенность восприятия. Активный характер восприятия. Обратная связь как необходимое условие формирования адекватного образа. Отношение восприятия к действительности: проблема адекватности чувственного образа. Механизм восприятия в современных психологических исследованиях (Найссер, Гибсон, Арнхейм). Гештальтпсихология, генетическая психология, необихевиоризм, когнитивная психология о восприятии.

Место эмпирического знания в процессе научного познания. Широкое и узкое понимание опыта. Структура эмпирического исследования. Понятие “факт”. Роль фактов в эмпирическом познании. Понятие приборной ситуации. Место наблюдения в эмпирическом познании. Наблюдения систематические и случайные. Процедуры перехода к эмпирическим зависимостям и фактам. Роль теоретического знания в формировании фактического знания.

Объекты теоретического знания. Специфика теоретического знания, его отличие от эмпирического знания. Основные функции теории. Роль идеализации в научном познании. Отношение абстрактных (теоретических) объектов к действительности. Место абстрактных объектов в структуре теории. Опыт типизации идеальных объектов. Онтологический статус теоретических объектов. Инструментализм, операционализм и реализм о статусе научных теорий и теоретических объектов; опыт конструктивного решения проблемы в работах В. Степина.

ЛИТЕРАТУРА

Базовая

1. Степин знание. Структура, историческая эволюция. – М., 2000.

2. Философия и методология науки. Учебное пособие / Под ред. . – М., 1996.

Дополнительная

3. Лекторский классическая и неклассическая. – М., 2001.

4. Лекторский , объект, познание. – М., 1980.

5. Моисеев . Информация. Общество. – М., 2001.

6. Гайденко понятия науки. – М., 1980.

7. Мамардашвили познания. Набросок естественноисторической гносеологии.- М., 1996.

8. Розин и дискурсы научного мышления. – М., 2000.

9. Канке философские направления и концепции науки. – М., 2000.

10. Егоров проблемы современного научного познания. – М., 1993.

11. Философия и зеркало природы. – Новосибирск, 1991.

1. ЭПИСТЕМОЛОГИЯ, ЕЕ ПРЕДМЕТ И МЕСТО В

СИСТЕМЕ ФИЛОСОФИИ

1.1. Анализ основных понятий.

Обзор и оценка литературы

В философии периода Нового времени сложилась традиция различения всего философского знания на онтологию – учение о бытии, логику – учение о формальной “правильности” мышления и гносеологию – учение о познании, его законах, границах и возможностях. В двадцатом веке, наряду с понятием “гносеология” используется близкое понятие “эпистемология”. Отсюда возникает проблема соотношения между ними.

Гносеология (от греч. гносис – знание, логос – учение) – это та часть философии, которая изучает проблемы человеческого познания, его возможности и границы, средства и пути достижения истинного и ценностного знания, место познания в человеческом бытии.

Понятие “эпистемология” тоже является сложным, оно происходит от двух греческих слов: “эпистеме” – подлинное знание и “логос” – учение. Одним из первых понятие “эпистеме” ввел в философскую лексику Платон. Это понятие он относил к совершенному достоверному знанию, без примеси лжи и заблуждения – знанию идей, изначально получаемому до вселения душ в тела непосредственным умозрением идей в “умном месте”.

Близким достоверному знанию Платон считал знание чисел и основанных на них наук, служащих введением к диалектике и знанию идей.

Согласно учению Платона, “эпистеме” следует отличать от знания “мнимого”, состоящего из “смеси” истины и заблуждения. Таковым является знание вещей чувственного мира, а также воображение, благодаря которому человек не только воспринимает “вещный” мир, но и творит искусственные вещи, занимаясь искусством и ремеслами (. Философия Древнего мира. – М.,2001. С. 350).

Сегодня, напротив, под эпистемологией принято понимать знание оснований эмпирически наблюдаемого. Предметом эпистемологии теперь является изучение оснований знаний о реальности и условий истинности, а также неизменных универсальных структур, ответственных за истинное знание. “Философия как эпистемология, – отмечает Р. Рорти, – будет поиском неизменных структур, внутри которых могут содержаться познание, жизнь и культура – структур, установленных репрезентациями, которые изучаются эпистемологией” (Р. Рорти. Философия и зеркало природы. – Новосибирск,1991. С. 120). Следовательно отправной точкой эпистемологических исследований является рациональное обоснование условий истинного, поиск строгих, однозначных и фундаментальных определений, которые могли бы быть интегрированы представителями всех научных дисциплин. Это, в свою очередь, определяет и преобладающую направленность эпистемологических исследований – от рационального к реальному, от абстрактных методологических дискуссий к ситуативным исследованиям.

Современная эпистемология из метафизики естествознания, каковой она была в недавнем прошлом, сегодня во все большей степени становится важнейшим комплексом различных методов постижения человека, комплексом, в структуре которого преобладает гуманитарная и философская составляющие.

Тенденция эта, в частности, выразилась в том, что в последние годы возникли новые дисциплины, изучающие проблематику знания и познания: экспериментальная эпистемология, в которой логико-философские способы анализа знания объединены с разработками в сфере искусственного интеллекта; эволюционная эпистемология, изучающая процессы познания в контексте биологической эволюции; социальная эпистемология, изучающая познание в контексте функционирования культурных и социальных структур. В свою очередь эпистемология может быть рассмотрена как подсистема философии познания.

Философия познания включает в себя в качестве своих частей гносеологию (теорию познания), философию науки и эпистемологию, в составе которых все они обладают специфическими абстрактно-гносеологической и логико-методологической природой и формой, но при этом сохраняют свое особое значение.

Действительно, философия познания изучает взаимосвязь знания с практической деятельностью субъекта, но также историческую и социокультурную обусловленность познания, включенность в коммуникации и систему ценностей, научную картину мира, стиль научного познания, соотношение методологических и философских принципов, различные аспекты обыденного знания.

“Только недавно было осознано, что это не разрозненные или рядоположенные идеалы и нормы, но элементы целостной системы – предпосылочного (понятие, введенное Кантом) ценностно-мировоззренческого знания, которое вписывает научное, вообще специальное знание в контекст культуры и социума” (Микешина познания: диалог и синтез подходов. – Вопросы философии, 2001, № 4. С. 76).

Кроме того, философия познания включает в себя исследование и тех “маргинальных” феноменов познания, которые классическая традиционная гносеология рассматривала еще недавно как чуждые и даже враждебные: психологизм, историзм, релятивизм, когнитивную веру, а также признание феномена понимания и интерпретации его как в логико-методологических, так и в экзистенциально-герменевтических, содержательно-ценностных смыслах. (Интерпретация – совокупность смыслов, придаваемых каким-либо элементам науки).

Как показали итоги обсуждения гносеологических проблем на Всемирных философских конгрессах конца двадцатого века, в современных условиях монополия науки и научного мышления на рациональность утрачивается. Небывалые экономические, военные, экологические потрясения, сопровождавшие минувшее столетие, в значительной степени подорвали слепую веру в науку. Поэтому сегодня особенно актуальны проблемы дополнительности и диалога разных форм познания, их субординации, осмысления разных подходов в качестве различных аспектов, моментов, ипостасей. Так, даже релятивизм, который в официальной советской философии традиционно рассматривался в качестве тупиковой ветви познания, сегодня получает рационально-эпистемологическую интерпретацию (см. работы Л. Лаудана и др.).

Вследствие действия отмеченных тенденций, современная эпистемология колоссально расширила поле изучения знания и познания. Как отмечает , новые исследования ведут к необходимости пересмотра ряда положений классической эпистемологии. “Для классической эпистемологии был характерен ряд особенностей относительно понимания знания и возможностей его обоснования, сознания и его единства, “Я” как носителя знания и сознания. Это гиперкритицизм (скептическая установка в отношении существования внешнего сознанию мира и возможностей его познания, а также в отношении знания чужих сознаний; фундаментализм (идея о существовании некоторых неизменных норм, позволяющих выделять и обосновывать знание); субъектоцентризм (мнение об абсолютной достоверности знания о состояниях сознания субъекта и недостоверности остального знания); наукоцентризм (установка на то, что только лишь научное знание является знанием в точном смысле слова).

Складывающаяся сегодня неклассическая эпистемология отказывается от всех этих установок и заменяет их другими, такими, например, как доверие к принимаемой субъектом познавательной традиции (при определенных условиях), учет конкуренции и дискуссии таких традиций, отказ от фундаментализма, от субъектоцентризма, новое понимание “внутренних” состояний сознания, ментальных репрезентаций и самого “Я” и др. Это порождает ряд новых проблем, которые не существовали для классической теории познания” (. Эпистемология классическая и неклассическая. М.,2001. С.7). (Сознание – состояние психической жизни индивида, выражающееся в субъективном переживании событий внешнего и внутреннего мира самого индивида, в отчете об этих событиях. Сознание противопоставляется бессознательному в различных его вариантах (неосознаваемое, подсознательное и т. д.)).

Отказ от фундаментализма в эпистемологии иногда принимает крайние формы. Так, ряд философов, исходя из неоднозначности слова “знать” в разных контекстах, вообще отрицают возможность разработки единой теории познания (например, Р. Рорти). Другие отказ от фундаментализма отождествляют с завершением теории познания, которая якобы вытесняется философской герменевтикой.

Однако, большинство российских и западных философов предлагают новое понимание теоретико-познавательных проблем. Так, согласно выдвинутой У. Куайном программе “натурализованной эпистемологии”, подлинно научная эпистемология должна полностью отказаться от выдачи предписаний и норм и свестись к обобщению данных физиологии высшей нервной деятельности и психологии, использующей аппарат теории информации.

В отличие от Куайна, французский психолог Ж. Пиаже, напротив, в выработанной им концепции “генетической эпистемологии” подчеркивает нормативный характер эпистемологии. Однако, нормы эти не априорны (доопытны), а лишь те, которые являются результатом изучения реального процесса психического развития ребенка, с одной стороны, и истории науки, – с другой.

Задача эпистемолога в таком случае сводится не к измышлению познавательных норм, а через обобщение реальных фактов находить действительные нормы, укорененные в структуре человеческой психики.

Особую программу нефундаменталистской теории познания, связанной с современной психологией, предлагают современные когнитивные науки: философ создает идеальную модель познавательных процессов, опирающуюся в том числе на результаты, полученные в ходе изучения теории познания. Исследуя возможности этой модели (в том числе логические), он проводит с этой моделью идеальные эксперименты. Эти модели сравниваются с данными, получаемыми в психологии. Такое сравнение позволяет проверять результативность теоретико-познавательных моделей. Кроме того, эти модели в дальнейшем могут быть использованы для разработки программ работы компьютера. Д. Дэннет назвал эту программу теоретико-познавательного исследования, взаимодействующую с разработками в области искусственного интеллекта и с психологией “экспериментальной эпистемологией”.

Отказ от субъектоцентризма в современной эпистемологии проявляется в том, что если в классической теории познания только субъект выступал как непосредственная данность, а все остальное вызывало сомнение (например, согласно принципу радикального сомнения, положенного в основу гносеологии, родоначальником классического рационализма Р. Декартом: я могу сомневаться во всем, кроме непосредственной данности сомневающегося субъекта), то в современных гносеологических концепциях познающий субъект рассматривается как изначально включенный в систему отношений с другими субъектами и изначально укорененный в реальном мире. Соответственно, “центр тяжести” теперь переносится с проблем обоснования объективности существования внешнего мира и других людей, к проблемам объяснения происхождения и функционирования индивидуального сознания, проблемам понимания и т. д. Кстати, одним из первых критиков субъектоцентризма в истории философии был К. Маркс. Так, в “Тезисах о Фейербахе” он по сути порывает с прежней философской традицией отрыва субъекта от объекта и утверждает принцип единства субъекта и объекта, содержание которого проявляется во всей предметно-чувственной деятельности человека и человечества.

Один из основоположников отечественной психологической науки Л. Выготский впервые интерпретировал внутренний мир сознания познающего субъекта как культурно-исторический продукт межсубъектной коммуникативной деятельности. Коммуникативный подход к пониманию “Я”, познания и сознания в дальнейшем был развит как в работах российских психологов и философов, так и в исследованиях западных эпистемологов (, Л. Витгенштейна, Р. Харре и др.).

“Коммуникативный подход к пониманию субъекта, оказавшийся весьма плодотворным, вместе с тем ставит ряд новых для теории познания вопросов: возможно ли познание без “Я”; не ведет ли коммуникативное взаимодействие исследователя и исследуемого при изучении психических процессов к созданию тех самых явлений, которые изучаются и др.” (. Эпистемология классическая и неклассическая).

Отказ от наукоцентризма в современной эпистемологии означает пересмотр прежнего понимания места науки в структуре человеческого знания. Сегодня наука рассматривается в качестве важного, но отнюдь не единственного и даже не привилегированного способа познания объективной и субъективной реальности. Так, никакое научное знание никогда не сможет вытеснить обыденное знание, обслуживающее самые разнообразные формы непосредственной жизнедеятельности человека. Более того, в реальной жизни сплошь и рядом встречаются ситуации, когда, по словам поэта, “тьмы истин низких нам дороже нас возвышающий обман”. (Наука – область человеческой деятельности, функцией которой является выработка и теоретическая схематизация объективных знаний о деятельности).

Прежний абстрактный подход к научному познанию, отделявший его от всех прочих форм познавательного процесса и противопоставлявший его этим формам в качестве высшего, способного в будущем вытеснить последние, закономерно сменяется конкретным подходом, учитывающим безусловную ценность и право на существование в том числе донаучных и вненаучных форм и типов знания.

Более того, обнаружилось, что эти разнообразные формы не просто сосуществуют параллельно с научными, но и активно с ними взаимодействуют. Так, исследования Л. Витгенштейна и его школы показали, что психологическая наука обращается к явлениям, выделенным и зафиксированным в языке обыденного знания. К числу таких явлений относятся такие ключевые понятия, как “восприятие”, “мышление”, “воля”, “желание” и др. Та же закономерность прослеживается и в социологии, и в филологии.

К аналогичным результатам приходит в ряде поздних работ Э. Гуссерль, показавший, что многие проблемы современной науки и культуры явились следствием забвения укорененности исходных абстракций научного познания в обыденном “жизненном мире” (см. Э. Гуссерль. Логические исследования. Т.1-2. – Новочеркасск, 1994; Черняк оснований знания и феноменологическая очевидность. - М., 1998).1 

Итак, современная эпистемология прослеживает связь и взаимодействие обыденного и научного знания, равно как и других форм познавательного процесса, результатом чего является их развитие и взаимообогащение (подробнее см.: Касавин и интерпретации. - Спб., 2000. Касавин неклассической теории познания. Миграция. Креативность. Текст. - Спб., 1998).

Российские и советские работы в области эпистемологии, созданные в течение последних сорока лет, сегодня оцениваются неоднозначно. Часть авторов, развивавших идеи М. Бахтина, Л. Выготского, К. Маркса, оказались созвучны самым современным исследованиям на Западе (деятельностный подход, осмысление связи деятельности, коммуникации и познания).

Другие советские исследователи, базировавшиеся на ленинской теории отражения, на ленинском понимании ощущения в качестве “субъективного образа объективного мира”, а также на ряде работ Ф. Энгельса, по необходимости опиравшегося на “фундамент” классического естествознания, с одной стороны, занимали твердую реалистическую позицию, но с другой стороны, эта позиция как раз и не учитывала новейшие тенденции в развитии науки, философии и культуры, а посему приводила этих авторов к повторению ставших анахронистскими прежних наивно-сенсуалистических концепций.

1.2. Место эпистемологии в философских системах Античности, Средневековья и Нового времени

В системе естественно-научного знания обычно различаются следующие необходимым образом связанные между собой части:

1. Эмпирический (опытный) базис, составляющий предметную область теории.

2. Собственно теория, представляющая собой совокупность законов, связанных между собой по правилам логики.

3. Математический аппарат.

4. Экспериментально-измерительную деятельность.

При этом в иерархии этой системы ведущая роль принадлежит теории. Действительно, следствия, выводимые из теории, необходимым образом объясняют и предсказывают факты, составляющие предметную область теории и потому не могут быть произвольными. Кроме того, теория обладает инструктивной силой относительно того, что и как наблюдать, какие величины необходимо измерять, каким образом осуществлять процедуру эксперимента и измерения (т. е. теория определяет методику и технику измерения, а также использование математического аппарата). (Теория – любое целостное знание, в котором факты подводятся под общие законы, фиксирующие связи между ними).

Всякая научная теория содержит совокупность определенных допущений и утверждений, которые в рамках самих этих теорий не доказываются, а берутся как непосредственные предпосылки. Вместе с тем, эти предпосылки определяют всю теорию в целом, и поэтому их элиминирование или пересмотр означают вместе с тем также элиминирование или радикальный пересмотр всей теории в целом. Отсюда – всякая теория обладает специфическим идеалом доказательности, объяснения и организации знания. Эти идеалы “уходят корнями в культуру эпохи и, по-видимому, во многом определены сложившимися на каждом историческом этапе развития общества формами духовного производства” (Степин научной теории. - Минск, 1976. С. 295). В связи с этим, в отечественной литературе (, , ), а также в зарубежных исследованиях используется понятие Научной программы.

Научная программа формулирует идеал научного объяснения и организации знания, содержит необходимые и достаточные условия доказательства истинности знания, определяет универсальные базисные положения научных теорий. При этом в рамках одной и той же научной программы могут сосуществовать не одна, а несколько различных теорий.

Изучение той или иной научной программы позволяет более глубоко осмыслить влияние эпистемологии на развитие научного знания, поскольку всякая научная программа, как правило, создается в рамках определенной философии. Вместе с тем, научная программа не тождественна той или иной философской системе. Обычно научная программа содержит в себе как характеристику предмета исследования, так и связанную с ней возможность разработки метода исследования. Тем самым она дает орудие перехода от универсальных мировоззренческих принципов к их использованию для понимания связи конкретных явлений эмпирического мира, что особенно четко проявляется в эпохи великих научных революций. Кроме того, научная программа определяет также ту или иную картину мира. (Метод – инструмент достижения определенной цели; совокупность приемов или операций практического или теоретического освоения действительности).

Благодаря анализу научной программы, оказывается возможным более глубокое понимание связи науки с определенной исторической эпохой, с ее экономикой, социальной и духовной областями, становятся доступными осознанию внутренние связи истории науки с историей культуры и общества.

“Каким образом формируется, живет и затем трансформируется или даже отменяется научная программа и тем самым теряет свою силу построенная на ее базе научная теория (или теории)? Все эти вопросы могут быть рассмотрены на основе исторического исследования, исследования эволюции понятия науки. При таком исследовании историк науки должен обращаться к истории философии, поскольку формирование, да и трансформация ведущих научных программ самым тесным образом связаны с формированием и развитием философских систем, а также с взаимовлиянием и борьбой различных философских направлений.

В свою очередь, такое изучение истории науки проливает свет и на историю философии, открывает дополнительные возможности для изучения связи и взаимовлияния философии и науки в их историческом развитии” (. Эволюция понятия науки. - М., 1980. С. 13).

Первые научные программы сформировались в Древней Греции с VI в. до н. э. по III в. н. э. Важнейшими из них является атомистическая, которая в полной мере была реализована в научных теориях Нового времени; математическая, возникшая на основе пифагорейской и платоновской философии, а также континуалистская программа Аристотеля, которая послужила основой создания первой физики – физической теории перипатетической школы, которая определяла европейское естествознание вплоть до XVII в. (под континуальностью понимается категория, обозначающая непрерывность развития эмпирических процессов в пространстве и времени).

Одной из первых теорий, возникших в Древней Греции, стала математика. Теория эта наиболее полно изложена в “Началах” Евклида. Вместе с тем, математика сама по себе задолго до греков существовала на Древнем Востоке, в Шумере, Вавилоне и Египте. Однако, древневосточная математика представляла собой совокупность разрозненных инструкций, рецептов, правил для проведения вычислительных операций и носила практически-прикладной характер. Восточная математика не знала ответа на вопрос о том, как возможны сами эти правила, не давала метода их систематического вывода, не задавалась вопросом: “как это доказать”.

Математика в Греции впервые стала теоретической наукой, так как древние греки впервые ввели в математику доказательство в качестве системы. Математическое знание, изложенное в понятиях, впервые стало применяться не к отдельным случаям, не к специфическим ситуациям (так, люди, решавшие математические задачи, должны были использовать особые “коэффициенты” для “кирпичей” для “стен”, для “меди, серебра, золота, ячменя” и т. д.), а для бесконечного множества объектов, удовлетворявших определенным условиям. Как отмечает известный историк математики, Б. Л. ван дер Варден, “характерная и совершенно новая черта греческой математики заключается именно в постепенном переходе при помощи доказательств от одного предложения к другому” (Б. Л. ван дер Варден. Пробуждающаяся наука. Математика Древнего Египта, Вавилона и Греции. М., 1959. С. 124).

Предпосылкой становления математики как теории в Древней Греции явилось возникновение математической программы в пифагорейской школе. Лапидарная формулировка этой программы содержалась в знаменитом тезисе: “Все есть число”. Революционный характер этой программы состоит в том, что впервые число рассматривается не как простое средство решения практической задачи, но как первооснова всего сущего, как “архэ”, то есть как то, без понимания чего невозможно понять сущность мироздания. Провозглашая числа первоначалами, согласно Аристотелю, пифагорейцы исходили при этом из трех оснований:

1. В числах они усматривали начало всего мироздания.

2. В самом мироздании они находили арифметические и геометрические пропорции.

3. Даже отношения между людьми выражались пифагорейцами определенными числами.

Среди пифагорейцев не было единодушия по вопросу о взаимоотношении вещей и чисел. Иногда они отождествляли вещи и числа, в других случаях видели в числах компоненты вещей, нередко интерпретируя числа как сущности последних, либо (особенно это касается поздних пифагорейцев) отделяли числа от самих вещей и утверждали, что вещи подражают числам.

В отечественной истории философии высказывалась мысль об основной тенденции развития пифагореизма: от наивного отождествления физического и математического (вещей и чисел) к пониманию того, что числа – это не сами вещи и не материя для вещей, а лишь то, что может выражать их сущность (, ).

Знаменитый пифагореец Филолай, современник Платона, говорил: “ И действительно, все познаваемое есть число. Ибо без последнего невозможно ничего ни понять, ни познать… Ибо природа числа есть то, что дает познание, направляет и научает каждого относительно всего, что для него сомнительно и неизвестно. В самом деле, если бы не было числа и его сущности, то ни для кого не было бы ничего ясного ни в вещах самих по себе, ни в отношениях друг к другу. Можно заметить, что природа и сила числа действует… повсюду во всех человеческих делах и отношениях, во всех технических искусствах и в музыке. Лжи же вовсе не принимает на себя природа числа и гармония. Ибо ложь им чужда” (Антология мировой философии. Часть 1 . М., Мысль, 1969. С. 288–289). Этот принцип познания составил впоследствии основу первой математической программы. Все, в чем не обнаруживается природа числа, не может рассматриваться в качестве предмета познания. Все то, что не содержит в себе числа, согласно Филолаю, является беспредельным, а беспредельное непознаваемо.

Принцип математического фундамента научного знания в IV в. до н. э. был усвоен и получил дальнейшее теоретическое обоснование в учении Платона.

Подводя итог рассуждениям о роли числа в пифагореизме, можно сделать вывод, что, если для шумерийцев, египтян и вавилонян оно выступало в качестве средства достижения определенных практических результатов, то пифагорейцы впервые стали сознательно рассматривать его как цель, как специальный предмет исследования. Согласно Галилею, именно пифагорейцы впервые выразили идею, что “книга природы написана на языке математики”. Эта идея о математике как о фундаменте науки о природе в дальнейшем была воспринята наукой Нового времени. Более того, выдающийся физик и теоретик науки В. Гейзенберг в статье “Идеи античной философии природы в современной физике” отметил, что убеждение в творческой силе математических построений является одной из основных идей, воспринятых современным точным естествознанием из античности: “Впервые в ясно выраженной форме эта идея встречается в учении пифагорейцев, причем она проявляется здесь в открытии математических условий гармонических колебаний. Исследуя колебания струн, пифагорейцы нашли, что две приведенные в колебание струны дадут гармоническое созвучие, когда (при прочих равных условиях) их длины будут находиться в простом рациональном отношении … Данное открытие представляет собой один из сильнейших импульсов для развития науки вообще, ибо кто хотя бы один раз убедился в творческой силе математических построений, тот будет замечать их действие на каждом шагу как в области природы, так и в области искусства” (В. Гейзенберг. Философские проблемы атомной физики. М., 1953. С. 50–51).

Другой великой научной программой античности стала атомистическая программа Левкиппа-Демокрита. Согласно авторитетным свидетельствам, Демокрит был учеником не только Левкиппа, но также и пифагорейца Филолая (см.: Фрагменты ранних греческих мыслителей. Часть 1. – М., 1989. С. 433) и даже был последователем пифагорейцев. Как и пифагорейцы, Демокрит исходил из допущения неделимых частиц – монад. Однако, как уже отмечалось, пифагорейцы не давали однозначного ответа на вопрос о том, какова природа этих единиц: являются ли они абстрактными математическими понятиями (точками, не имеющими измерений), либо это – некие реальные физические частицы, принадлежащие вещному миру.

Поэтому пифагорейцы не могли окончательно решить вопрос о природе континуума: ведь если неизвестна природа неделимых единиц, составляющих линию или любое геометрическое тело, то вопрос о том, состоят ли последние из конечного или бесконечного множества этих единиц, остается открытым.

Решая эту проблему, Демокрит дает однозначное истолкование “единицы” как физического тела конечных (хоть и очень малых) размеров. Отсюда любая линия, равно как и любое тело, всегда состоит из конечного (хоть и очень большого) числа неделимых “единиц” – монад, которые Левкипп и Демокрит назвали атомами.

Кроме того, в отличие от элеатов, отрицавших существование небытия, атомисты, по свидетельству Аристотеля, выдвинули тезис о том, что “небытие существует нисколько не менее, чем бытие”. При этом небытие они понимали как пустое пространство. Реальность пустоты атомисты выводили из размышлений над наблюдаемыми обыденными явлениями: сгущения и разрежения, проницаемости, движения тел, различий в весе одинаковых по объему тел. Согласно их учению, пустота неподвижна и беспредельна и не оказывает какого-либо влияния на бытие находящихся в ней тел.

Несмотря на то, что теория атомистов согласовалась с “чувствами” (Аристотель), атомизм вовсе не был уступкой эмпиризму, но, напротив, стал результатом развития теоретических обобщений. Как правильно подчеркивал неокантианец Э. Кассирер, “учение Демокрита возникло не благодаря ослаблению, а, напротив, благодаря их более точному проведению и их более последовательному применению к явлениям. Он пытается восстановить не непосредственный чувственный мир – последний резче, чем когда-либо раньше характеризуется как продукт неистинного познания, темное знание: он познает и представляет в твердых логических очертаниях все более общее понятие опыта и эмпирического бытия” ( Эволюция понятия науки).

Действительно, пифагорейское учение о числобогах было значительно более мифологизированным, чем теория об атомах и пустоте. Однако, атомисты, как и пифагорейцы (впрочем, как и все другие досократики), не создали теорию процесса познания истины, хотя почти все проводили четкое различие между “путем истины” и “мнением”, “темным знанием”.

Учение пифагорейцев оказало влияние также и на Платона, особенно на его онтологию и на эпистемологию. Это влияние сказалось не только на его учении о стихиях, но также и на его понимании соотношения различных наук. Так, вслед за пифагорейцем Архитом Тарентским, он разделял идею, согласно которой такие математические науки, как геометрия, арифметика, астрономия и теория музыкальной гармонии родственны.

Однако ценность всех наук, по Платону, определяется тем, насколько они отвращают нас от мира вещей и насколько они могут служить припоминанию идей (анамнезису). Подобное отношение к наукам прямо вытекает из всей его объективно-идеалистической системы: всеблагие и всезнающие души, находясь в “умном месте”, “питаются” созерцанием мира идей. Но, вселившись в несовершенные человеческие тела, души “забывают” о том, что они некогда созерцали. Находясь на земле, их питает не “высокое” сверхчувственное созерцание, а “низкое” чувственное восприятие. В иерархии наук, таким образом, место той или иной науки определяется тем, насколько она способствует созерцанию идей.

Так, математическое знание, согласно Платону, готовит индивида к диалектике как высшему знанию, ибо целью последней является созерцание идеи высшего блага, находящейся на вершине царства идей и составляющей условие возможности всего сущего. В идеальном платоновском государстве та роль, которая ранее принадлежала религии, переходит теперь к философии (диалектике) и науке – это роль духовного фундамента всей общественной жизни. В соответствии с объективно-идеалистическим принципом примата общего над частным (при этом общее понимается как только идеальное), все виды знания служат единой цели – созерцанию идеи блага, подобно тому как в “Государстве” Платона все сферы общественной жизни максимально централизованы и подчинены общему благу.

В отличие от Платона, подчинившего все науки философии, в эпистемологии Аристотеля отдельные области исследования получают определенную самостоятельность, при этом не теряя генетических связей с метафизикой (философией) как “первой наукой”. Соответственно, значительно ослабляется зависимость теоретического мышления от политики.

Если Платон требует от философа жертвы радостью созерцательного образа жизни в пользу политической деятельности ради достижения общего блага, то Аристотель по сути дела возвращается к точке зрения Пифагора, ставившего науку выше государственной службы. Ибо, в противоположность деятельности, политика, которая “лишена покоя и всегда имеет в виду, помимо самого управления, власть или почести.., созерцательная деятельность разума, напротив, отличается значительностью, существует ради самой себя, не стремится ни к какой внешней цели и заключает в себе одной ей свойственное наслаждение, которое усиливает энергию…”.

Другими словами, вновь созерцательная жизнь мудреца рассматривается как высшая форма реализации человеческой сущности. При этом не только философское, а любое частное научное исследование приносит высшее блаженство, поскольку оно является созерцанием истины. “А по общему признанию созерцание истины есть самая приятная из всех деятельностей, сообразных с добродетелью”, – объявляет Аристотель.