Языки и коды (стр. 26 )

o       истинен в границах языковой системы своего ВМ.

Таким образом, язык для интерпретатора текста уподобляется окну в сам возможный мир. И если у У.Эко язык становится прозрачным стеклом, то у Лема (в анализируемых текстах) – затонированным, не позволяющим «разглядеть» объекты описания. У Эко читатель ВМ может воспользоваться кодом языка (системой значений лексических единиц, системой грамматических значений) для декодирования сообщения (сама возможность представить Гавагая и гипатию – результат успешного декодирования). У Лема же читатель не всегда сможет воспользоваться «семантическим реконструктором» (термин Ст.Лема), или опорой на стереотипы языка, а также хорошо знакомых образов и ситуаций. Предоставляемая текстом информация о сепульках, пчмах и др. не отражает внеязыковую действительность. Подобного рода информацию Лем определяет как «слепую» к внеязыковому миру, берущую начало и заканчивающуюся в самом языке (Лем 2005:108).

Но если невозможно интерпретировать лемовские знаки на основании установления связи с внеязыковым референтом, то можно ли говорить хотя бы об их «грамматической реконструкции»? Например, ряд знаков «интерпретируется» с точки зрения фонетической близости к словам современного польского языка:

o       если в польском языке trzępаć – хлопать (крыльями), а trzepotać – трепетать, то тогда, возможно, trzepce (тшепцы) у Лема – это хлопальщицы крыльями, а также, в переносном значении, болтушки, трещетки;

o       или zamry как особы, обладающие способностью замирать (zamierać).

Другой ряд знаков позволяет выводить очень приблизительную «интерпретацию» из грамматических характеристик. Самая общая их грамматическая характеристика – отнесенность к классу существительных. Однако при этом остается неясным, насколько конкретные / абстрактные объекты они именуют. Далее – все существительные в лемовском тексте даны в форме множественного числа. Их флексии теоретически (в рамках грамматики польского языка) позволяют нам распределить эти формы по грамматическому роду, а внутри форм мужского рода выделить еще и формы с обозначением лица / не лица. Тогда gwajdolnicу (гвайдольники) становятся знаком для указания на объекты «субъект мужского рода», а filidrony (филидроны) – для указания на «не-субъекты мужского рода». Однако Лем намеренно оставляет для ряда знаков невозможность даже грамматически точного декодирования, поскольку определение грамматического значения проводится только вероятностным образом. В равной мере оказываются «верными» интерпретации:

o       знак pćmy (пчмы) может указывать одновременно на неодушевленный объект пчм (он) и пчма (она), что увеличивает и без того высокую энтропийность передаваемого сообщения;

o       знак wytrzopki (вытшопки, форма мн.ч.) позволяет реконструировать две формы ед.ч.: wytrzopek (м.р.) и wytrzopka (ж.р.);

o       знак gwajdolnicу (гвайдольники), пока он встречался в начальной форме (именительного падежа), был отнесен нами к существительным мужского рода. Однако затем этот же знак мы встретим в форме Родительного падежа (gwajdolnic), и тогда его грамматическим значением надо считать значение женского рода (заметим, что это может быть ошибкой самого автора ВМ).

Размышляя о назначении языка, Ст.Лем замечает, что «языком можно пользоваться так же, как ногой или рукой», а значит, посредством языка мы способны, в том числе, и создавать нечто. Язык, в определении Лема, выступает как «автономный генератор метафизики» (Лем 2005: 107). В исследовании «Фантастика и футурология» Ст.Лем говорит о том, что если в литературе science fiction и встречаются обозначения неизвестных нашему миру объектов, то эти объекты всегда обладают только частичной нереальностью, поскольку в качестве их свойств выступают свойства, принадлежащие известным нам объектам. Создаваемый мир, по определению, не может стать онтологически автономной (от нашего мира) действительностью. Речь идет о том, что конструирование нового всегда происходит путем комбинирования атрибутов, принадлежащих различным объектам нашей реальности, что подтверждает положение Н.Гудмена о невозможности создавать возможные миры из ничего (Гудмен 2001).

 

В пространстве культуры возможны еще более сложные формы функционирования ВМ: обозначим их как ВМ «второй ступени», ВМ «в квадрате». Механизм создания такого мира основан на референциальных отсылках к другому ВМ: например, к текстам, которые никем и никогда не были написаны и которые существуют только в сознании автора. Примером такого вдвойне возможного мира является «Абсолютная пустота» Станислава Лема – цикл рецензий на никем не написанные книги: введения, никуда не ведущие, вступления, никуда не вступающие, и предисловия, после которых никаких слов не будет… Предисловие к Небытию (Лем 2004: 230 – 231); ряд новелл («Анализ творчества Герберта Куэйна») и др. Сама идея подобной игры (а это, несомненно, игра в текстовом пространстве культуры) восходит, возможно, к Франсуа Рабле. В предисловии к «Абсолютной пустоте» Ст.Лем говорит, что литература повествовала доселе о вымышленных персонажах и что теперь следует пойти дальше: описывать вымышленные книги.

 

2.3.3. Семиотические игры в пространстве гипертекста:

интертекстуальность, текст в тексте, фальсификации,

нелинейное повествование, серийность

 

Я тот, кто знает: он всего лишь эхо…

 

От игры в создание текстовых миров перейдем к другим видам игр, осуществляемым уже между текстами культуры. Все они объясняются исходным допущением: пространство культуры есть пространство знаков-текстов, организованное по принципу семиозиса. В этом пространстве не может существовать изолированного текста-знака: каждый текст возникает как интерпретация предшествующих текстов и сам интерпретируется через последующие тексты.

Разговор о пространстве текстов и принципах его организации начнем с вопроса о том, почему каждый текст рассматривается как знак и каким образом описывается пространство его значений и смыслов.

Возможность говорить о тексте (а также любом его значимом сегменте) как знаке подготовлена всей историей семиотики. Текст имеет полное право именоваться знаком, поскольку обладает всеми его признаками. Текст, как и любой знак:

·       актуализируется для нас через материальную, чувственно воспринимаемую форму (языковая материя, композиционные границы);

·       указывает на отсутствующий в акте коммуникации объект (другой текст), обеспечивая и подтверждая тем самым его существование в культуре и в нашем языковом сознании;

·       оказывается немыслимым вне употребления и понимания.

Однако в отличие, например, от общеязыкового вербального знака художественный текст – это знак в гораздо большей степени:

·                   индивидуальный, отражающий авторское, субъективное, а не общепринятое, «объективное» видение мира;

·                   процессуальный, т.е. не воспроизводимый, а каждый раз в минуте здесь-сейчас создаваемый заново;  

·                   имманентный, поскольку его структура отражает видение, приуроченное к моменту создания;

·                   эмоциональный, говорящий о чувственном, не (или не исключительно) рациональном восприятии действительности.

Текст не только обладает признаками знака, но и функционирует как знак – указывает на свои референты, отображает их, и далее используется в процессе коммуникации вместо своих референтов.

В культуре ХХ в. под влиянием семиотики произошло расширение понятия текст. Текст – это не только зафиксированные вербальные сообщения. Сигнальные (знаковые) сообщения на любом из языков культуры также стали называться текстом. Отсюда, музыкальный текст, живописный текст, текст фотографического сообщения и т.д. Более того, в качестве текста может рассматриваться любой объект, хотя бы на мгновение зафиксированный наблюдателем в пространстве и во времени. Если вещь превращается из вещи в знак, то она уже несет сообщение, она уже текст. У.Эко отмечает неновизну такого понимания, говоря о том, что в Средневековье мир именно и читался как книга, как текст, что любой объект (готический собор, след на земле, птица) при определенных условиях переставал быть просто объектом, превращаясь в текст, который следовало читать.

Подчеркнем, что сложность интерпретации такого знака, как текст, объясняется следующим обстоятельством: он осуществляет референциальное указание одновременно на ряд референтов. Прежде всего, текст отсылает интерпретатора к представлению о некотором фрагменте действительности – ситуации в мире. Одновременно текст обращен к другим текстам культуры, а также к «тексту памяти» своего автора / интерпретатора. Таким образом, возникновение и интерпретация текста (рис. 2) осуществляется в контексте, или пространстве других текстов, выполняющих функцию его референтов. Или по-иному: референты текста образуют рамку, в которой разворачиваются его значения и смыслы.

 ○ текст-означающее