Языки и коды (стр. 39 )

Во всех примерах значение знака неизбежно выводится из обозначаемой ситуации. Поскольку это существенным образом ограничивает нашу возможность «правильно» употреблять язык, корреспондентная истинность допускает и те высказывания, которые не выводятся исключительно из данной ситуации, но являются результатом обобщения всех тождественных ситуаций. Примером такого высказывания в логике является: для всех индивидов х не может быть так, чтобы они обладали качеством Р и одновременно не обладали этим качеством – (х) ~ (Рх ~ Рх).

Таким образом, корреспондентная истинность устанавливается относительно обстоятельств порождения знака. Она предполагает, что мир переводится на язык адекватным образом вне зависимости от намерений и точки зрения субъекта высказывания.

 

2. Основная трудность, с которой сталкивается корреспондентное понимание истинности, состоит в том, что «правильное» значение и употребление знака определяется соответствием знака некоторому действительному факту в мире. Так, (пример А.Тарского) высказывание идет снег обладает истинным значением только тогда, когда идет снег. Но поскольку ситуативные факты могут обладать различной онтологической природой, оказывается достаточно затруднительным подтвердить истинность высказываний Бог есть или Я проснулась в незнакомой мне постели и в чужом языке, похожем на русский (М.Павич).

Помимо соответствия референту в мире, истинность знака может определяться в заданных системах координат. Одну из них обозначим как контекст различного рода «грамматик» – научных теорий, грамматик языков и др., т.е. набор правил, существующих независимо от конкретного говорящего, но предопределяющих знаковую форму высказывания. Высказывание может быть истинно в рамках определенной теории даже вне ситуации непосредственного указания на какое-либо положение дел в мире. Это так называемое когерентное понимание истинности. Мерой истинности здесь также является соответствие знака и некоторого положения дел, но оно устанавливается относительно системы принятых представлений, а не относительно объекта мира. Можно говорить и о том, что когерентная истинность есть истинность для любого рода возможных текстовых миров.

Чтобы знак считался «правильным», языковое сообщество должно разделять некую конвенцию об использовании этого знака. Так, высказывание на языке любого типа должно быть построено в соответствии с грамматикой этого языка, т.е. быть истинным относительно грамматики. Аксиома о параллельных прямых, не пересекающихся ни при каких условиях, оказывается истинной в контексте геометрии Эвклида, но не Н.Лобачевского. Понятие отрицательных и мнимых величин истинно в математике, но не обладает корреспондентной истинностью, поскольку данные факты мы не можем проверить эмпирически.

При когерентном понимании истинности значение знака не зависимо от ситуации его употребления и точки зрения создателя знака. Истинность наступает внутри языкового каркаса, или определенной системы языковых выражений. В отличие от корреспондентного подхода к истинности, где принята эмпирическая проверка правильности знаков, здесь правильность проверяется аналитически – через интерпретацию знака знаком внутри системы.

 

3. В субъектной теории истинности представление о степени «правильного» соответствия знака миру определяется точкой зрения самого субъекта как создателя высказывания. Истинность здесь в большей степени связана с конкретным языковым субъектом (автором или интерпретатором), с системой его личных представлений. Мы опять говорим о том, что истинность есть соответствие, но здесь это соответствие не миру и не разделяемой обществом системе представлений, а соответствие системе взглядов самого субъекта, его возможному миру. Отсюда положение Нельсона Гудмена: «истины для различных миров различны» (Гудмен 2001: 134).

Любое высказывание может интерпретироваться как истинное или ложное в зависимости от точки зрения субъекта. При этом истинное высказывание не должно предполагать обязательной возможности эмпирического подтверждения, как это происходит при корреспондентном понимании. Примером высказывания, обладающего истинностью в системе идиостиля, или системе индивидуальных представлений и авторского способа употребления языка, является: В ответ на эти слова продавец улыбнулся на чистейшем иврите (М.Павич).

Причина существования субъективного измерения истинности в том, что текст, отображающий мир, не создается в отрыве от автора и интерпретатора: отображение происходит с точки зрения того, кто создает знаки. Именно потому в семиозисе знаков культуры сосуществуют целые множества «правильных» описаний одного и того же фрагмента мира, которые могут, по отношению друг к другу, выступать как синонимичные и/или как конфликтующие (Н.Гудмен).

Идеальный пример подобного положения дел представлен в новелле «Три версии предательства Иуды». Борхес предлагает веер возможных интерпретаций, или объяснений поступка Иуды. При этом каноническая трактовка (предательство из-за алчности) также рассматривается не как абсолютная истина, а как одна из возможных интерпретаций известного факта. Борхес, предваряя свои версии, замечает: «Муж, столь отличенный Спасителем, заслуживает, чтобы мы толковали его поведение не так дурно».

Первая версия. Иуда есть некое «отражение Иисуса»: «Слово опустилось до смертного», т.е. вошло из вечности в мир, и ученик Слова также опустился до предательства, дабы подтвердить – миропорядок земной есть зеркало горнего миропорядка.

Вторая версия. Подобно тому, как аскет, ради славы Божией, умерщвляет плоть, Иуда делает то же, но со своим духом, отрекаясь от чести, демонстрируя этим грандиозное смирение.

Третья версия самая парадоксальная: Иуда есть не кто иной, как сын Божий. Этим доказывается, что Спаситель был истинным человеком, способным к противоречиям и совершению греха. Спаситель, по Борхесу, «избрал самую презренную судьбу: он стал Иудой».

Наличие уже четырех версий (включая каноническую) о том, кем же был Иуда и каковы мотивы его поступка, доказывает относительность категории истинности в человеческой истории – возможность существования нескольких истинных утверждений, которые или существуют одновременно (как истины для различных эпох, миров, субъектов), или сменяют друг друга в истории. В этом контексте в качестве истинного существует следующее положение: «Композиция, которая «неправильна» в мире Рафаэля, может быть правильной в мире Сера» (Гудмен 2001: 255). Добавим, что аксиомой о том, что не может быть никакой истины без носителя истины (Лебедев, Черняк 2001:65), подтверждается существование прагматического измерения семиозиса (см. 2.1.).

 

В контексте теорий истинного отображения мира можно рассмотреть философско-культурологическую работу Мишеля Фуко «Слова и вещи» (Фуко 1994). Рассматривая все потенциально возможные типы отношений знаков (слов) и вещей (проблема vox et rex), Фуко сводит их в три основных парадигмы – модели отображения, или (в его терминологии) «эпистемы». Интеллектуальную историю человечества Фуко рассматривает как процесс последовательной смены семиотического способа отображения мира. Для каждой эпистемы (с позиции нашего времени, следует заметить, что они не обязательно сменяют друг друга в истории и могут сосуществовать одновременно) характерено преобладание своего – индексального / иконического / символического типа отношений между текстом и миром, а соответственно, и свое понимание истинности.

В «эпистеме подобий» (по Фуко, до  XVI в.) преобладает категория сходства. Это эпоха «сопричастности» языка и мира: знак, текст выступает как зеркало мира, где видимое на следующей ступени повторяется в высказываемом. Здесь тексты иконически воспроизводят пространство: поэт учился траве, чтобы поймать соответствие звука (слова) и цвета (А.Тарковский).

К эпистеме подобий применимо корреспондентное понимание истинности. В этом же контексте может рассматриваться и понятие мимесиса как «изображения» (representation), или как «правдоподобия». Сущность языковой игры с миром – создание его текстовых двойников. Языковой знак выполняет роль «клейма на вещах», или иконы отсутствующих вещей. К сущности этой эпистемы приложимо определение поэзии как «страстной погони за действительностью» (Ч.Милош). Знаки различных уровней (слова, типы предложений, элементы наррации) стремятся к воспроизведению объектов мира и ситуаций. Так, сюжет может повторить линейный ход жизненных обстоятельств, а точная детализация, или описание – атрибуты предметов мира.

Несмотря на то, что в эпистеме подобий текст обращен к миру, текстовые «удвоения» не являются абсолютными, зеркальными и в этом смысле истинными (ср. у Ч.Милоша: река, создающая знак-отражение облаков, страдает, поскольку отражения не могут стать самими облаками). Удваивая мир, текст все же не достигает его. Даже указывая на источники своего порождения (реальные люди и исторические события, эпизоды жизни автора, зафиксированные в его памяти), текст не дает их в зеркальном отражении, а отображает, давая фактам мира личностную трактовку (семиотический процесс отображения референта как процесс смыслопридавания).

В «классической эпистеме» (по Фуко, это период рационализма XVII – XVIII вв.) знак и отображаемый им предмет лишаются непосредственного сходства и соотносятся только через пространство априорно заданных (языком, наукой) представлений о предмете. К этой эпистеме применимо когерентное понимание истинности. Здесь знак должен воспроизводить не внешние атрибуты означаемого, а его инвариантные характеристики – повторяющиеся в мире закономерности, универсальные законы. Знак, слово силится отвлечься от явлений (А.Тарковский), чтобы выйти в область закономерностей, а текст создает не варианты я-здесь-сейчас видения, а инварианты, словно не имеющие отношения ни к я, ни к здесь, ни к сейчас.

С семиотической точки зрения, подобный тип мышления предполагает, что знак, прежде всего, становится составной частью системы знаков и существует постольку, поскольку входит в определенную систему (ср. с эпистемой подобий, где знак существует для вещи, для ее воспроизведения).