Языки и коды (стр. 37 )

2.   Следует разделять понятие неограниченного семиозиса (как эпистемологической абстракции) и практику интерпретации конкретного текста.

3.   Практика интерпретации связана с дискурсом, культурным контекстом, в котором и происходит прочтение текста. Дискурс позволяет локализовать сообщение относительно точек времени, пространства (эпоха создания / восприятия текста, ее стилистические традиции, отсылки к определенным текстам культуры), а также автора (биографические данные, воспоминания современников) и читателя (энциклопедические знания субъекта, текст его памяти).

4.   Границы интерпретации, тем не менее, не зафиксированы, а подвижны. Если мы говорим о существовании границ интерпретации, то эти границы варьируются для конкретных субъектов в определенный момент их существования.

5.   Каждый текст есть одновременно закрытая и открытая структура. Семиотические инварианты создания текста (см. 2.4.) обеспечивают «права» его интерпретации – то прочтение, которое не изменяется от интерпретатора к интерпретатору и обеспечивает «тождественность» текста самому себе в пространстве и во времени. Наоборот, авторские варианты использования инструментов создания текстов создают возможность индивидуальных прочтений, «открывая» структуру текста. Открытость текста создается за счет использования знаков с размытым семантическим спектром значений. Текст является структурной составляющей культурного пространства и в этом смысле «открыт» вовне, для взаимодействий с другими текстами. Однако «открытое произведение» – не есть нечто, наполненное любыми содержаниями, поскольку «реальность» существования текста обеспечивается все же определенным (для момента я-здесь-сейчас) числом интерпретаций.

6.   Гиперинтерпретация приводит к ситуации, в которой объект интерпретации (текст) может потерять тождественность с самим собой и стать непознаваемым. Остановить бесконечную интерпретацию может только образцовый читатель, который отрицает позицию абсолютного релятивизма, проявляя умение ограничить себя «здоровой подозрительностью» или скептицизмом. В процессе интерпретации образцовый читатель будет отвечать на вопрос, какими именно формальными основаниями текста и какими культурными конвенциями обеспечены ее результы. Результатом ответов на эти вопросы становится определение так называемых прав текста, которые всегда актуализированы в структуре текста и должны составлять обязательный инвариант его интерпретации.

7.   Границы интерпретации определяются также выбранной стратегией (целями и методами анализа – семиотическим, логико-семантическим, математическим, структурным, сопоставительным и т.д.) и метаязыком описания. Разноцелевые интерпретации одного и того же объекта (системное описание, определение инвариантных свойств, моделирование возможных для него трансформаций, описание его отношений с другими объектами и др.) расширяют горизонт нашего представления о тексте.

 

В итоге получаем, что необходимым условием интерпретации является «локализация» текста – формальное ограничение сферы его существования, создание рамки, или модуса интерпретации относительно мира, культуры и субъекта интерпретации.

Таким образом, интерпретация – это способ сведения мира к «управляемому формату». Семиотические критерии интерпретации позволяют обнаруживать как «присутствующие структуры» текста (они обеспечиваю нижнюю границу интерпретации, единую для языкового сообщества), так и факт «открытости» структуры, позволяющий каждому из нас принимать непосредственное участие в формировании смысла изучаемого объекта. При этом, если, теоретически, число интерпретаций и ограничено контекстом, то число возможных контекстов интерпретации одного и того же текста (культурных, лингвистических, внелингвистических) бесконечно, что и создает эффект его «открытости». Границы интерпретации определяются как культурными конвенциями, так и способностью читателя связать объект интерпретации с предшествующим знанием (своей Энциклопедией).

 

 

2.6. Промежуточные выводы

 

Хейзингу, язык и литература развиваются sub specie ludi – под знаком игры (Хейзинга 1992:14). Все множественные примеры игр с языками и текстами имеют единую семиотическую природу. Семиотическая сущность игры – отображение знака посредством другого знака. Необходимость самого факта указания на референт и его отображения составляет неизменный инвариант любой игры. Вариативный же ее момент (авторский) составляет выбор референта и семиотического способа его отображения: по индексальному, иконическому или символическому типам. Иконизм направлен на воспроизведение и определенную степень удвоения знака, т.е. на сохранение модели. Символизм – это уже в большей степени игра с референтом по правилам самого субъекта. В таком игровом моменте создается семантика нового знака. Далее мы можем играть в аспекте синтактики, воспроизводя готовые комбинации знаков, строя новые комбинации по конвенциям грамматики или создавая неожиданные сочетания знаков, выводящие текст за пределы освоенного языка.

Игра есть процесс создания возможного мира как альтернативы актуальному существованию. Эта игра всегда протекает в языковой / текстовой форме. В тексте происходит конструирование других способов существования, к которым не надо применять проверки на истинность, или верификацию.

Интерпретация есть игра с уже созданными текстами. Но эта игра также отмечена «авторским» почерком. Положения о тексте как системе закрытой и одновременно открытой позволяют уточнить замечание о том, что интерпретация выступает оборотной стороной процесса текстопорождения:

o       Каждая совершаемая интерпретация обеспечивает тексту следующее рождение. Так обеспечивается развитие культуры во времени.

o       Если интерпретация и есть оборотная сторона процесса авторского текстопорождения, то она не повторяет его в обратном порядке. Интерпретация всегда асимметрична по отношению к авторскому процессу написания текста. Так обеспечивается нелинейное (многомерное) развитие культурного пространства.

Говоря о критериях интерпретации текста, мы сталкиваемся скорее не с вопросом о конечности ее границ, а с проблемой неизбежной относительности любых интерпретирующих описаний.

 

 

Глава 3. Соотношение семиотических реальностей

 

Мы говорим о мире всегда неточно, поскольку

неточность неустранима из структуры языков.

Следовательно, мы никогда не говорим о мире.

Станислав Лем

 

3.1. В ситуации «двух реальностей»

 

Человеческое существование оказывается одновременно связанным как с миром, так и с пространством знаков. Эта ситуация «двух реальностей» (онтологической и семиотической) создает множество философских и семиотических проблем. Можно ли и в какой степени говорить о реальности мира физического и мира знаков? Как эти миры (реальности) соотносятся? Обладают ли автономностью?

 

1. Во-первых, что это значит – быть реальным? Здесь следует подчеркнуть, что оба мира – как онтологический, так и семиотический – способны объективно существовать вне нашего сознания. Именно поэтому они для нас реальны. Но одинакова ли природа их реальности?

 

2. Главным различием обоих видов реальности является их неодинаковое происхождение. Онтологическая реальность дана нам изначально, как нечто, что создано не людьми, без участия человека. Наше вхождение в мир начинается как эмпирическое: например, объект познания дается нам в ощущениях. Однако в ходе познания мира мы вынуждены создавать реальность семиотическую, поскольку результаты наших размышлений отражаются исключительно в знаках. По В.Рудневу, реальность не может быть незнаковой, так как мы воспринимаем ее посредством знаков и «пользуемся» не столько ею, сколько созданными нами знаковыми формами.

Семиотическая (текстовая) реальность, в отличие от онтологической, от начала и до конца является плодом ума и рук человека. Нет ни одного знака, который не был бы результатом наших усилий по его созданию, оформлению и разработке правил использования. Каждый из нас принимает непосредственное участие в формировании этой реальности.

 

3. На вопрос о том, какой степенью автономности обладают онтологическая и семиотическая реальности и как они соотносятся, трудно дать однозначный ответ. Можно предположить, что онтологическая действительность обладает абсолютной автономностью, что миру «безразлично», воспринимает его человеческое сознание, или нет. Однако узнать, каков же мир «на самом деле», не используя знаки для его отображения, невозможно. Еще Августин осознавал: для ответа на вопрос, что есть вещь, следовало бы отделить знак вещи от самой вещи, что не представляется возможным. У Канта, Ч.Пирса также возникает неизбежное теоретическое допущение о существовании «чистых» вещей («вещей в себе»), которые остаются вечной и недостигаемой целью познания: ведь мы способны познавать предметы, только заменяя их знаками. Поскольку коммуникация между миром и человеком устанавливается исключительно через пространство языка, тогда реальность – это не что иное, как своего рода молчаливое соглашение, или конвенция между членами социальных групп по поводу представлений о ее объектах и структуре. Согласно австрийскому философу XIX в. Францу Брентано, существование внешнего мира рассматривается лишь как правдоподобное. Ч.Милош также отмечал: тот факт, что мир существует, есть аксиома, в которую надо верить; однако истинный мир, такой, какой он есть, ведом лишь его Творцу.

Решение вопроса об автономности мира осложняется невозможностью провести четкую границу между действительностью и пространством знаков, в которых она отображается. Например:

o       в акте коммуникации объект мира может сам становиться знаком, или восприниматься нами как знак другого объекта. В этом случае одна и та же вещь попеременно принадлежит обеим реальностям;