Языки и коды (стр. 40 )

Основная задача классической эпистемы – построение всеобщей науки о порядке, «всеобщей грамматики», говорящей о системе тождеств и различий как основании нашего мира. Инструментом такой науки становятся не естественные, а формальные языки, позволяющие выводить из простых элементов все более сложные. Подобный тип мышления может обходиться без непосредственного обращения к означиваемому миру: видеть – это не обозначать вещь словом, не добиваться тождественности знака и вещи, а истолковывать в некоторой системе координат.

Даже в литературе референтом текста выступает не конкретная ситуация, а представление об идеальном положении вещей (Фуко пишет, что конкретная человеческая трагедия на весах мироздания уравновешивается продолжающейся жизнью). Этим объясняется формульность литературы классицизма – использование репертуара предлагаемых традицией приемов (устойчивых метафор, сравнений). Так создается соразмерная структура, отвечающая канонам красоты (соразмерность и ясность) и имеющая в качестве референта идеальное. «Плюсы» подобной семиотической стратегии в литературе состоят в том, что автор находится со своими читателями в общем пространстве мысли и восприятия. Референтами текстового отображения в классицизме являются мифологические сюжеты или реальные истории, обретшие черты мифа. Для автора эти пресуппозиции уже «предуготовлены» культурой. Но одновременно они прекрасно известны и читателю, который ожидает от автора не столько новой истории, сколько мастерского и профессионального способа представления уже известного.

В этой эпистеме, по Фуко, произошло «разделение слов и вещей»: отношение знака к вещи не обусловлено порядком самих вещей (на этом же основано отличие логического анализа предложения от грамматического анализа высказывания в современной грамматике). Если в эпистеме подобий язык употреблялся для описания и удвоения, то в классической эпистеме язык обрел способность создавать новую реальность.

В «эпистеме современного мира» (конец XIX в. – по настоящее время) между знаком и миром стоит пространство других знаков – «языка», «жизни», «литературы». Здесь языковые системы обнаруживают способность к практически автономному (от мира) существованию. Означивая мир, мы обращаемся совсем не к нему, а к пространству других знаков-текстов. Литература начинает высказываться исключительно о себе самой, ставя под сомнение положение о том, что язык обращается к бытию (Фуко 1994: 327).

С этой эпистемой в большей степени соотносимо субъектное представление об истинности. Между текстом и миром стоит реальность прежде (в литературе) сказанного: именно в ней создаваемый текст черпает и свои сюжеты, и способ детализации. Так, в сюжетной организации «Имени Розы» У.Эко принимают участие «сюжет жизни» (биографические моменты) Х.Борхеса и вся разработанная им система символов, структурирующих мир – «библиотека», «книга», «сад расходящихся тропок» и др. В еще большей степени связкой сюжетов и цитат является «Остров накануне», где Эко скомпоновал сюжеты о потерпевшем кораблекрушение (Д.Дэфо), о безнадежно влюбленном, о потерянных и случайно найденных рукописях, части из научных трактатов авторов XVII в. (Джовано Баттисто Марино, Анастасиуса Кирхера и др.), сюжеты живописных полотен (Вермеера, Веласкеса) и т.д. Все названия глав этого романа, еще прежде его написания, функционировали в европейской культуре как имена научных трактатов и художественных произведений: «Зверинец чудес света» (книга Томазо Гарцони), «Неслыханные необычайности» (книга французского оккультиста Ришелье Гаффареля), «Экстатический небесный маршрут» (сочинение отца Кирхера) и др. Таким образом, «Остров накануне» – это еще и зашифрованный библиотечный каталог. В заключительной главе Эко говорит, что ни он, ни его роман не испытывают «страха влияния» (anxiety of influence – тема и название знаменитого текста литературоведа и философа Харолда Блума).

В этой эпистеме истинность высказывания, текста соотносима с системой представлений самого говорящего субъекта.

 

Таким образом, истинность, как соответствие высказывания некоторому объекту, возникает и рассматривается всегда относительно некоторой системы координат. Истинность – это «вопрос соответствия тому, к чему осуществляется та или иная референция» (Гудмен 2001: 253): объекту мира или глобальному контексту, в котором происходит отображение (языку, научной парадигме, представлениям субъекта). Поскольку мы не можем устанавливать истинное соотнесение высказывания одновременно и с миром, и с языком, и с системой конвенционально принятых / субъективных представлений, постольку полный изоморфизм языка и мира оказывается невозможным.

 

Попробуем выразить последнее положение на формальном языке, помня о том, что семиотика есть сфера поисков точных определений.

 

o       Культура в целом – это семиотическая система, в которой мир, или представления о нем, выполняет роль означаемого, а означающее (план выражения знака) создается посредством употребления языка. Таким образом, язык L  описывает реальность R.

o       Однако реальность как таковая неоднородна. Можно говорить о том, что она содержит безграничное множество дискретных областей {r1, r2, r3, ... rn}, которые становятся непосредственным предметом отображения в акте употребления языка. В свою очередь, каждая предметная область r включает в качестве своих элементов множество объектов {о1, о2, о3, ...оn}.

o       Язык L как инструмент отображения также неоднороден и включает в себя множество подъязыков, или языков в языке {l1, lя2, lя3, ...ln}, соотносимых с предметными областями {r1, r2, r3, ... rn} и далее (через имена объектов) с объектами этих областей {о1, о2, о3, ...оn}.

o       Можно предположить, что язык L будет соответствовать реальности R  в том случае, если все эти соответствия будут одно-однозначными. Например, l1 →  r1 →  о1 . Однако такого рода соответствия невозможны по причине нелинейного характера самой реальности. В частности, ни один объект не существует вне своих множественных свойств. Создавая в знаке имя объекта, мы не в силах в том же знаке отобразить и систему его изменяющихся во времени свойств. К тому же в семиотической практике отображения мира субъект выбирает / создает тот вариант языка, который соответствует задачам отображения и его личным устремлениям. Выбор моделирующего языка и соответствующей модели Мира зависит от субъективной перспективы и системы координат  определенного пользователя языка. Отображение мира в знаках носит вероятностный характер.

 

Синонимом относительной истинности выступает вероятностность. Отображение мира относительно истинностно, или вероятностно. Все известные на сегодняшний день модели языка носят вероятностный характер (Налимов 1979). Например, условность знака есть реализация одной из возможных связей между означающим и означаемым. Термины философского и религиозного дискурсов Л.Колаковски рассматривает как «ошибки», «болезнь» языка, поскольку далеко не все их значения поддаются актуализации и верификации (проверке на эмпирическое соответствие). Значения таких терминов, как и значения метафор, символов обладают целым спектром возможностей интерпретации. По Колаковскому, термины esse, ego – своего рода «черная дыра», способная всасывать в себя все и ничего не выпускать на поверхность. Эти понятия не позволяют отобразить себя через сферу чувственно воспринимаемой предметности. Однако посредством знаков, имеющих вероятностный спектр значений, философ открывает двери, указывающие дорогу «из языка» (Kołakowski 1999: 196, 248).

Языковые системы в процессе отображения выявляют вероятностный и возможностный потенциал мира, одновременно расширяя и свои возможности, заложенные в структуре каждого из языков.

 

3.3. Промежуточные выводы

 

Сформулируем некоторые причины относительной истинности отношений текста и мира. Одновременно это и ответ на вопрос, почему же языки не могут стать зеркалом мира.

 

1.     Знаковые системы и онтологическая действительность – это взаимозависимые, но различные миры. В акте речи устанавливается соответствие между «вещами» различной природы: знаками, относящимися к языку, и фактами, относящимися к действительности. Любая попытка сопоставить явления, существующие в различных плоскостях, приводит к неадекватности отображения.

2.     Изначальное существование несоразмерности между языком и реальностью заставляет нас с «пониманием» относиться к правилам языковых игр – например, стилистическим формулам определенных исторических периодов. По Милошу, формульность языка, стилистические алгоритмы создают границы, в которых и писатель, и читатель чувствуют себя в относительной безопасности. Серийность воспроизведения различного рода «формул» – грамматики, словоупотребления, стилистики – обеспечивает возможность создания и восприятия различного рода возможных текстовых миров.

3.     Относительно истинное языковое отображение мира обусловлено природой и способом именования. Мы, по существу, создаем знак не для вещи, а только для представления о ней. Поскольку знак всегда обращается к предмету реальной действительности через пространство априорных (задаваемых языком и пространством культуры) представлений, знак ничего в мире не отражает, он не соотносим с сущностью конкретного предмета отображения. Истинное именование, возможно, присутствовало только в адамическом языке (о возможностях создания «истинного» имени см.: . «Роза Парацельса»).

4.     Мы не обладаем возможностью выйти из языка в мир и проверить истинность соответствия знака и референта отображения.