Генезис православного образования в контексте культурно-исторического развития России (стр. 10 )

Монастырское «самопросвещение» имело высокую степень. Иллюстрацией к данному утверждению является следующий исторический факт. В 1054 году в христианском мире произошел церковный раскол, поставивший перед православным духовенством задачу сохранения чистоты Православной веры на Руси. Полемика была единственным и необходимым средством диалога с католическим духовенством. Православное богословие требовало книжных знаний, овладения широким кругом церковной литературы различного характера.

Факт широкой начитанности и эрудированности отдельных представителей духовенства этого периода подтверждает уроженец смоленской земли монах-затворник Климент Смолятич, избранный в 1147 году киевским митрополитом, который, по свидетельству летописи, был «таков книжник и философ, какого в русской земле не обреталось» [127, с. 61]. Клименту Смолятичу принадлежит дошедший до нас литературный труд «Послание, написано Климентом, митрополитом рускым, Фоме прозвитеру, истолковано Афонасием мнихом», в котором он отстаивает свое право на толкование Священного Писания, отстаивает право Руси, Русской Церкви на собственную мысль [286]. Данный факт позволяет утверждать, что древняя Русь «вовсе не была чужда Логосу» ().

Говоря о просветительском значении монастырей, ограничивать их деятельность функцией «ограмотителя» и видеть в них какую-то низшую, повышенную или высшую «школу» не следует. Строго говоря, спор исследователей о школе этого периода вообще достаточно беспредметен уже в силу того, что в нашем историческом прошлом, в сущности, развивалась принципиально иная образовательная парадигма.

Анализируя развитие отечественных педагогических процессов, отметим, что в условиях формирования нового религиозного сознания монастыри формируют христианский уклад и аскетический идеал русской жизни. В монастырях, древнейших центрах духовного учительства, развивалась наука, основанная на древних традициях православного Востока, интересная своей неразрывной связью теории и практики. назвала эту науку педагогикой «внутреннего духовного делания» [382, с. 23]. Вся святоотеческая мудрость изучалась здесь не ради обширных теоретических богословских познаний или получения степеней, должностей, но из стремления найти путь образования в себе праведного человека, христианина. Хорошо пишет об этом : «Русь не блистала научными изобретениями, но зато в ней хранилось то устроительное начало знания, та философия христианства, которая одна может дать правильное основание наукам. Просвещение глубокое, не материальное, имевшее целью удобства жизни, но внутренне духовное, исходящее из церкви и крепкое согласием нравов и учением веры» [274, с. 35].

В своих стенах монастыри – «лаборатории духа» – создавали совершенно уникальный климат просвещения человека, заключающийся в личном молитвенном общении и последовательном изменении себя для соединения с Богом. Покаяние, насыщенность душевной жизни, способность к самонаблюдению и самокоррекции – таковы задачи древнерусской педагогики.

Основной формой церковной педагогики являлось наставничество опытного духовника, насельника монастыря, от которого воспитанники получали не только знания, но и одновременно «практический совет, и навык правильной христианской жизни» [287, с. 256]. В этом контексте монашеское самосовершенствование или, как его называли, делание, являлось педагогическим творчеством, искусством создания нового человека; искусством, «материалом которого являлся человек как целостность, а образ Бога – идеей, одухотворявшей этот процесс» [28].

Между тем нельзя не отметить, что в историко-педагогической и исторической науке существуют дискуссионные проблемы. Духовно-просветительная функция монастыря, ее задачи, как раз является темой, по которой высказываются различные, часто противоречивые точки зрения. Так историк в своем труде по истории Русской Православной Церкви, отмечает, что не всех привлекали в монастырь именно практики духовного устроения личности. Историк пишет, что сами монахи иногда откровенно сознавались, что привело их в монастырь желание «есть хлеб в покое» [230, с. 19]. При таком походе монашеская жизнь носила отпечаток формальности и давала весьма недоброкачественные плоды. В обителях существовало не только братолюбие, но и стяжательство монахов, жестокость и сребролюбие. Мнение продолжают исследователи , , отмечающие, что не всегда монастырский способ устроения души давал качественные результаты, но зато постригавшийся князь или боярин всегда приносил монастырской общине свои вотчины [204; 275]. Интересно и предположение о том, что желание попасть в монастырь объяснялось желанием овладеть грамотностью и стать «книжным человеком», который ценился исключительно высоко и был востребован [287, с. 122-123].

Но, безусловно, в истории образования были люди, которыми двигало желание истинного духовного наставничества и просветительства. Это первые русские подвижники Илларион, Феодосий, Никон, Нестор, Стефан – иноки Печерской обители. Есть свидетельства, что среди первых подвижников Киево-Печерского монастыря, которому отводится центральная роль в деле духовно-нравственного просвещения, были выходцы из Смоленской земли. Киево-Печерский патерик упоминает преподобного Исаакия, уроженца северного смоленского города Торопца, преподобного Прохора Лебедника, уроженца самого Смоленска, преподобного Аркадия Вяземского, Иакова Мниха. Киево-Печерский патерик прямо не указывает на то, что именно смоленские иноки занимались трансляцией духовного опыта, но упоминает, что воспитание послушников являлось одним из важных аскетических подвигов.

Анализ проблем антропологии в контексте христианской педагогической традиции позволяет определить, что монастырь был в первую очередь школой духовного возрастания, причем не только самих монахов-насельников, но и обычного народа. Он был школой-храмом, где просвещалась (вплоть до середины ХIХ века) вся безграмотная народная масса. Единственное училище народа составлял храм с совершавшейся в нем церковной литургической жизнью и проповедью. Церковная проповедь выполняла назидательную функцию. В церковной проповеди, по мнению филолога : «представления о «должном» и о «сущем» отождествлялись…, детально анализировалось «сущее», чтобы привести человека к мысли о необходимости осуществлять в жизни «должное» [189, с. 36]. Причем наш народ имел важное преимущество перед массой христиан Западной Европы, он слушал церковное богослужение и проповедь не на чужом непонятном языке, а на своем собственном.

За пределами храма люди могли получить религиозные знания и представления о христианской нравственности у книжных людей, монахов, посвящавших себя беседам и поучениям с представителями мирского сознания, т. е. с народом. Безусловно, в христианской традиции учительство всегда считалось особым призванием в общественном служении, исполнение которого было сопряжено в первую очередь с подвигом высокой духовной жизни [31]. В исследованиях по педагогической антропологии подчеркивается, что именно учителю – монаху-старцу на Руси присваивалась самая важная функция – трансляции в мир опыта христианской духовности [36].

Для всего православного мира большое значение имеет духовное наследие учителя, преподобного Авраамия Смоленского – святого первого поколения РПЦ. Инерция «местночтимости» не препятствует его вхождению в общерусское пространство христианской святости. Духовное учение, учительство, наставничество, проходящие через все его полувековое подвижническое служение, являются главным смыслом его деятельности, результатом которой становится просветительство народа. Житие отмечает, что преподобный Авраамий провел в Селищенской обители около 30 лет. Известно также, что в период с 1197 по 1214 гг. Авраамий был рукоположен в иеродиаконы, а после 1214 г. − в иеромонахи. Вскоре после рукоположения преп. Авраамий был назначен духовником обители. В работе с братией монастыря раскрывается его главный дар – власть слова, а именно способность к «учительству, наставничеству, просветительству» [269, с. 132]. Его педагогическая деятельность выражалась в желании передать своим ученикам то, что он сам узнал из книжного слова.

В летописях и житиях запечатлено множество подобных примеров. и Авраамия Смоленского, других русских мыслителей, интеллектуалов своего времени собираются собеседники и «совопросники», совместно дискутирующие по вопросам познания «пользы душевной», ищущие пути человека в этом мире [97, с. 11].

Автор жития преподобного Авраамия Ефрем указывает на духовные способности и знания Авраамия, на его нравственные добродетели, которые позволяли ему, как учителю, естественным путем совершать обучение и воспитание. В житии упоминается, что Смоленский проповедник поднимал актуальные для жизни народа вопросы: богословские, социальные, политические, философские. Давал советы по семейному воспитанию, обращался к теме труда как основе человеческого благосостояния.

«Страстотерпцем православного гнозиса» проницательно называл этого святого известный философ [342, с. 70]. Именно власть слова, которой обладал преподобный, его блестящая образованность и сила духа стали причиной недовольства, а затем и гонения со стороны братии монастыря и церковного начальства, беззакония духовенства Смоленска, пиком которых стало массовое религиозное движение 1218–1220 гг., завершившееся осуждением обвинителей и завистников святого.

С темой монастырского просвещения теснейшим образом связана и тема книжности. Трудно говорить о каком бы то ни было вкладе монастырей в развитие естественных знаний в связи с отсутствием достоверной информации. Вклад православных обителей в гуманитарную науку, в частности, в историческую (летописание), философскую, педагогическую (поучения, жития), географическую (хождения) науки очевиден.

Историки образования подчеркивают и то, что благодаря Церкви на Руси произошел первый информационный взрыв, оказавший влияние не только на духовную, но и на социально-политическую жизнь русского общества. Церковь постепенно становилась субъектом политической жизни и формируемая ею культура укрепляла не только нравственные устои, но и идеологически обосновывала развитие раннефеодального общества [278].

Исходя из имеющихся письменных источников, заметим, что Русь, уже на начальном этапе, не отрываясь от общего духовного наследия христианского мира[17], шла своей собственной дорогой. О чем свидетельствуют самостоятельные мыслители - митрополит Илларион, Климент Смолятич, Авраамий Смоленский, Кирилл Туровский и др.

Исследователи, анализирующие специфику древнерусских книжных источников и заложенных в них представлений, отмечают, что мысль Древней Руси в большей степени антропологична, для нее всегда был характерен акцент не столько на познание мира, сколько на понимание его, извлечение человеческого смысла, постижения законов нравственной жизни. Ей изначально был присущ «учительный, воспитательный, дидактический характер» [284, с. 10].

Историко-педагогический анализ показывает, что эти характерные черты русской мысли явственно проступают в таком оригинальном произведении как «Слово о Законе и Благодати» (1049 г.) митрополита Иллариона, легендарной личности, первого митрополита из русских, стоящего у основ русского монашества. В «Слове» отчетливо видно, что на Руси складывается особый тип культурной традиции, отличный от традиции византийской и западноевропейской. Самодостаточный, направленный внутрь себя тип, склонный к душевному образному познанию окружающего мира, нежели к познанию интеллектуальному. «Слово» есть духовное размышление о месте человека в мире и о его взаимоотношении с ним, о высшем духовном предназначении самой России [379, с. 32].

У митр. Иллариона впервые звучит идея «Киев – третий Иерусалим»: «Не сумев удержать Закона – тени, но многократно поклонявшись идолам, как удержат учение Благодати – Истины? Но новое учение – новые мехи, новые народы! И сберегается то и другое» [126, с. 67]-М. итва. и Благодати. угое"ь идолам, как удержат учение Благодати - Истины? зной. Довгий, . Русь становится Новым Иерусалимом, местом проявления и творения Благодати, а русский народ – «народом Божиим», «сынами Его», «объединенными властью Божией вокруг религиозного христианского начала, идеал которого воплощен в Церкви Христовой»[18][126, с. 87]. У государства и Церкви теперь новые заботы и новая ответственность, которые видятся Иллариону в духе религиозного миропонимания – сбережение «благодати», спасение народов в вечности.

По сути, этот литературный феномен является первой проекцией русской идеи, он сопрягает в себе смысл и ценности русского мира. В педагогическом ключе данное произведение можно понимать как «религиозно-культурный субстрат искомого воспитания» (), как «развиваемую в недрах Православной Церкви философию образования, способную формировать народную жизнь в рамках евангельской мудрости» [65, с. 12].

С педагогических позиций родственными мотивами следует признать и мысли заключенные в произведении «Молитва», которое освещает понимание судьбы отдельного человека. Митрополит Илларион пишет о бренности и несовершенстве человеческого существования. Текст показывает восприятие человека как существа «реального», «земного», с обычными делами и проблемами, которому трудно подниматься до духовных высот: «Похоти плотской мы предались, порабощенные грехами…». Вся надежда у Иллариона есть «милость и человеколюбие Всевышнего…Ведь Ты Бог, и мы люди Твои, Твоя часть» [цит. 99, с. 336].

Следует заметить, что в условиях недавней христианизации, когда новая вера еще не воспринимается сознанием, заповеди христианства кажутся трудновыполнимыми, подобные произведения могут рассматриваться как первичная учительная, педагогическая литература, воспитывающая русский характер. Опора в воспитании на внутренний мир личности, на побуждение ее активности в религиозно-ценностной сфере, на заботу о «душевном строении» – таковы характерные для древнерусской педагогической традиции черты.

К разряду педагогических произведений можно отнести и «Слово» игумена Киево-Печерской обители преподобного Феодосия Печерского. «Если скажет тебе спорящий: «И ту, и эту веру Бог дал», – то отвечай ему так: «Ты кривоверный... не слышал ли окаянный, развращенный злой верой, что говорится в Писании: един Бог, едина вера, едино крещение!» [цит. 66, с. 77]. И здесь же «Подавай милостыню не только единоверцам, но и чужим. Если увидишь раздетого или голодного… или одержимого какой - либо другой бедой… – всякого помилуй и от беды избавь» [цит. 56, с. 78и каз. 25). Из цитаты видно, что для древнерусской педагогики смысл педагогических усилий виделся в приобщении к Богу посредством достижения особого образа жизни – соборного бытия и добрых деяний.

Христианское педагогическое сознание ярко представлено и другим жанром русской книжности - летописанием. Раскрывая широкий круг философских, политических и социальных проблем, летописи носят учительный, воспитательный характер. Отражая ретроспективно объективные события, они показывали следствия происходящих междоусобных, цивилизационных конфликтов, добра и зла, веры и неверия, анализировали события в контексте христианского миропонимания. «Как и все в тварном мире, ход русской истории совершается по Промыслу Божию, добродетели следует воздаяние, согрешениям – наказание…» [296, с. 266]. Благодаря летописям реальная история обретала перспективу и вечное пространственное измерение.

И, наконец, агиографическая (житийная) литература – особый учительный пласт, дающий образы и образцы, модели святой и праведной жизни, а также и образцы ситуаций, духовных конфликтов и жизненных испытаний. Цель житийной литературы, по мнению В. Ключевского, в том, чтобы наглядно на примере святого «показать, что все, чего требует от нас заповедь, не только исполнимо, но не раз и исполнялось, стало быть, обязательно для совести, ибо из всех требований добра для совести необязательно только невозможное» [цит. 143, с. 81].

На примере жизни святых русские авторы синтезировали христианский идеал, построенный на началах душевности, доброты, кротости, отзывчивости, умении жить с другими. В житиях указывались человеческие грехи: гнев, сребролюбие, злоба, уныние, гордость и т. д., давались рекомендации по их исправлению. Причем исследователи выявили, что в Древней Руси, генетически связанной с общехристианскими традициями и с византийским духовным наследием, изначально формировался «специфический» духовный идеал [366, с. 330]. Христианская духовность на Руси имела особенный характер, «развивалась на основе усиления евангельской идеи действенной любви, служения, жертвенности и милосердия» [97, с. 17].

Веским историческим аргументом сказанного является житийное повествование о Борисе и Глебе. «Не мощь святых, а их безвинные страдания, подобно Христу, во имя Христа были основным условием их канонизации, такой непонятной грекам» [342, с. 46]. Это сочувствие к безвинно страдающим является глубочайшим свидетельством влияния христианского воспитания на духовную жизнь русского общества.

Другим выразительным средством христианского воспитания можно рассматривать и личный пример - проповедь христианского быта, отраженную в житии первого преподобного Русской Православной , основоположника русского монашества. Если Борис и Глеб следовали Христу в жертвенности, то Феодосий следует Христу в его нищете и унижении. Личная добровольная бедность, аскеза, наряду с широкой благотворительной деятельностью[19]. Сочетание социального уничижения и смирения со служением мирскому обществу и миссионерством ради торжества Божьей правды делало русское иночество конкретным воплощением христианского идеала, примером жизни в подвиге.

Для простых русских людей, не привыкших к отвлеченному мышлению (такое мышление остается уделом элитарного слоя, нарождающейся церковной и государственной интеллигенции (Илларион, Климент Смолятич, Авраамий Смоленский, Кирилл Туровский и др.), близкие национальные образцы добродетелей служили нравственно-воспитательными уроками. Уроками того, как бороться со своими страстями, как совладать с самим собой, как поступать по правде – совести.

Исследователи феномена русской святости и специфики народной религиозности ( [83], [152], [326], [335], [342], [381], Н. Robert [386] и др.) считают, что образы святых имели действенную аксиологическую направленность. В образцах монастырских добродетелей народом была усмотрена полнота святой христианской жизни, путь к спасению.

Конечно, мнение о том, что «Восточнохристианский дискурс на Руси замкнулся в мире монашеской и народной религиозности и не стал строительным началом нашей образованности» [408], вполне адекватно. Русский народ в телесном аскетизме, жертвенности и смирении воспринял всю сущность христианского спасения, через него понял все христианство. «Мы не могли читать Гомера, философствовать с Платоном…В Париже ХII века гремела битва схоластов и рождался университет, – в «Золотом» Киеве ничего, кроме подвигов Печерских иноков, слагавших летописи и патерики. Правда такой летописи не знал Запад, да может быть и патериков тоже» [цит. 99, с. 74].

Различные сведения об учреждении книжного обучения на Руси показывают, что просветительное дело развивалось и за пределами монастырей. В процесс становления образования и выработки педагогического сознания включается не только Русская Православная Церковь, но и государство и общество.

Летописи фиксируют существование школ (училищ) в крупных культурных центрах: Киев, Новгород, Курск, Смоленск, Владимир, Рязань, Чернигов, Галич. Исследователь истории педагогики и образования говорит о «существовании школ в 87 русских городах» (разумеется, данное допущение открыто для коррекции), осуществляющих обучение грамоте. Из этих школ выходили профессионалы, которые нашли себе применение в различных сферах политической, культурной жизни страны [22, с. 37].

Исторические факты показывают, что уже в XII веке уровень культурного и духовного развития русских городов был необычайно высоким, что подтверждает интенсивное развитие зодчества, живописи, ремесла, торговли, активное развитие просвещения, создание школ, библиотек, увеличение количества грамотных.