Оккультный мир (стр. 15 )

и каждый из них присутствовал на нескольких страницах подряд,

далее уступая место какому-то иному варианту каллиграфии...

Стиль, присущий работе целого вечера или его части, внезапно

уступал место другому стилю, который, в свою очередь, использовался

в течение оставшегося вечера... Один из этих почерков Е. П.Б.

был очень мелким, но ясным; другой - крупным и размашистым; еще

один - четким, среднего размера и очень легко читаемым; а еще

один - корявым и трудноразличимым, с буквами "а", "х" и "е",

которые имели какую-то странную, иноземную форму.

Английский язык различался у этих разных стилей самым коренным

образом. Иногда мне приходилось делать по нескольку исправлений

в каждой строке, тогда как в других случаях я мог пропускать

множество страниц, не найдя ни единой смысловой ошибки и

не сделав ни одного исправления.

Наиболее совершенными из всех были рукописные страницы,

написанные для нее, пока она спала. Начало главы о цивилизации

древнего Египта (том I, глава XIV) является иллюстрацией к этому.

Тем вечером мы завершили работу, как обычно, около 2 часов,

причем оба мы настолько устали, что у нас даже не осталось сил,

чтобы покурить и поболтать; она заснула прямо в кресле, когда

я желал ей спокойной ночи, и я поспешил к себе в спальню.

На следующее утро, когда я спустился к завтраку, она показала

мне кипу бумаги, состоявшую, по крайней мере, из тридцати или

сорока страниц прекрасно написанной рукописи, которую она

получила уже написанной за нее каким-то Учителем. Это была

совершенная во всех отношениях рукопись, и она была отправлена

к издателям безо всякого пересмотра.

Любопытен тот факт, что каждое изменение в рукописи Е. П.Б.

предварялось либо тем, что она выходила из комнаты на одну-две

секунды, либо тем, что она впадала в транс или отрешенное состояние,

когда ее безжизненные глаза смотрели мимо меня в пространство,

что случалось чаще, а потом она снова почти мгновенно возвращалась

в свое нормальное состояние. Это также сопровождалось заметным

изменением личности или, скорее, личностных особенностей

- в походке, интонациях голоса, выразительности манер,

и, более всего, в темпераменте...

...Е. П.Б. ... выходила из комнаты одним человеком... а возвращалась

другим. Не другим в смысле видимых изменений в физическом

теле, а другим в отношении характера движений, речи и манер;

в различиях умственных способностей, взглядов на жизнь, владения

английской орфографией, идиоматикой и грамматикой, и другим

- совершенно, абсолютно другим в смысле контроля за своим темпераментом,

который в наилучшем состоянии был почти ангельским, а в

наихудшем - совершенной противоположностью...

...Писала ли она "Изиду" так, как способен это делать обычный

спиритический медиум?.. Я даю ответ: "Совершенно точно, что

нет"... Я был знаком с медиумами самыми разными: которые говорили,

впадали в транс, писали, проявляли различные феномены, исцеляли,

обладали ясновидением и были способны материализовать предметы;

я видел их в работе, посещал их сеансы и наблюдал проявления

того, чем они владели или что владело ими. Б. не

был похож ни на один из них. Она могла делать практически все

то же самое; но она делала это по своей воле и для собственного

удовольствия, днем или ночью, без обозначения "кругов",

без выбора свидетелей или предъявления каких-то обычных для

таких дел условий. Кроме того, я к тому же собственными глазами

наблюдал, по крайней мере, некоторых из тех людей, которых я

видел в астральном теле в Америке и Европе, после этого живыми

и во плоти в Индии; я говорил с ними и дотрагивался до них...

...Один из ее Alter Ego, из тех, кого я впоследствии встречал

лично, носил большую бороду и длинные усы, которые на раджпутский

манер плавно переходили в бакенбарды. Он имел привычку постоянно

дергать за усы в моменты глубокой задумчивости: он делал это

механически и бессознательно. И вот, бывали такие мгновения,

когда личность Е. П.Б. растворялась и она была "кем-то другим",

и при этом я наблюдал за ее рукой - она как будто дергала и скручивала

усы, которые совершенно определенно отсутствовали -

их не было видно на верхней губе Е. П.Б., и в ее глазах было то

отрешенное выражение до тех пор, пока, наконец, она не возвращалась

в мир реальных вещей, но усатый Некто иногда бросал на меня

взгляд, заметив, что я наблюдаю за ним, поспешно отдергивал

руку от лица и продолжал работу над рукописью. Затем, там был

еще другой Некто, который настолько ненавидел английский, что

никогда не разговаривал со мной ни на каком другом языке,

кроме французского: у него был тонкий артистический талант

и страсть к разным механическим приспособлениям. Еще один

слонялся то тут, то там, царапая что-то карандашом и выливая

на меня поток из десятков рифмованных станц, в которых выражались

иногда тщательно завуалированные, а иногда юмористические идеи.

Так что каждый из этих нескольких Некто имел свои собственные

четко различимые особенности, по которым их было так же легко

узнать, как вы узнаёте своих самых обыкновенных знакомых и друзей.

Один был весельчаком, любителем занимательных рассказов

и весьма остроумным Некто; другой был само достоинство, его

отличала сдержанность и эрудиция. Один был тихим, терпеливым

и всегда готовым помочь, а другой - вспыльчивым и иногда совершенно

истощенным. Один Некто всегда был готов привести для меня философское

или научное объяснение тех предметов, которые я должен был записать,

проделывая феномены ради моего наставления, в то время как при другом

Некто я не смел даже и упомянуть о подобном.

Однажды вечером я получил жуткий упрек. Незадолго до этого

я принес домой два замечательных мягких карандаша, именно

таких, которые лучше всего подходили для нашей работы; один я

отдал Е. П.Б., а другой оставил себе. У нее была отвратительная

привычка брать взаймы перочинные ножи, карандаши... и всякие

другие мелкие вещи и забывать о том, что их нужно возвратить;

если что-то однажды попадало в ее ящик или на ее стол, то оно там

и оставалось, независимо от того, как горячо вы протестовали

против подобных действий. В этот конкретный вечер артистичный

Некто делал зарисовки... на листе обычной бумаги, о чем-то со

мной беседуя, а потом попросил дать ему на время другой карандаш.

Я подумал: "Если я сейчас отдам мой замечательный карандаш,

то он попадет в ее ящик навсегда, и мне самому будет нечем работать".

Я не сказал этого вслух, но этот Некто саркастически взглянул

на меня, придвинул к себе карандашницу, которая стояла между

нами, положил в нее карандаш, что-то мгновенно проделал с нею

руками, и вдруг! - появились десятки карандашей совершенно такого

же вида и качества! Он не сказал мне ни слова, даже не посмотрел

на меня, но кровь прихлынула к моим щекам и я почувствовал

себя более стесненно, чем когда-либо в жизни! Как бы то ни было,

я едва ли думаю, что заслужил подобный упрек, если принять во

внимание то, насколько часто Е. П.Б. забывала возвращать

эти мелочи!

Когда "на дежурстве", как я это называл, был какой-то конкретный

Некто, рукопись Е. П.Б. приобретала особенности, которые

были совершенно идентичны тем, которые проявлялись тогда, когда

он занимался литературным трудом в последний раз, в свою очередь...

Если в те дни вы дали бы мне любую страницу из рукописи "Изиды",

я бы мог практически безошибочно определить, каким из Некто

это было написано. Где же находилась сама Е. П.Б. в те часы, когда

ее замещали?.. Насколько я понял, она сама "сдавала напрокат"

свое тело, как вы могли бы одолжить пишущую машинку, и отправлялась

заниматься другими оккультными делами, которые она могла осуществить

в своем астральном теле; а определенные Адепты занимали

ее тело и действовали в нем по очереди. Когда они узнали, что я

могу их различать настолько, что я даже изобрел имя для каждого

из них, по которому я и Е. П.Б. могли называть их в наших разговорах

в их отсутствие, то они часто степенно кланялись или дружески

кивали на прощанье, собираясь покинуть комнату и уступить

место следующему "дежурному". И они иногда говорили мне друг

о друге как о товарищах, словно упоминая третье лицо, посредством

чего я узнал некоторые факты из их личной истории; и они также

говорили об отсутствовавшей Е. П.Б., отличая ее от ее физического

тела, которое они брали у нее взаймы...*

[В письме к сестре Вере госпожа Блаватская пишет: "Кто-то приходит

и окутывает меня как смутное облако и сразу же выталкивает меня

из себя, и тогда я уже больше не я - не Елена Петровна Блаватская,

а кто-то другой, кто-то сильный и мощный, рожденный в совершенно

другом месте мира. Что касается меня самой, то я как бы сплю

или лежу, не вполне находясь в сознании, - не внутри моего

собственного тела, но близко к нему, и только тонкая нить

связывает меня с ним. Однако иногда я достаточно ясно все

слышу и вижу: я целиком осознаю, что говорит и делает мое

тело - или, по крайней мере, его новый обладатель. Я даже понимаю

это и помню это настолько хорошо, что впоследствии могу

повторить и даже записать его слова... В таких случаях я наблюдаю

страх и благоговение на лицах Олькотта и других и с интересом

слежу за тем, как Он полусострадательно смотрит на них из

моих глаз и учит их посредством моей речи. Но пользуется

при этом он не моим умом, а своим, который облекает мой мозг

подобно облаку...". ("The Path" [New York], Dec. 1894, р. 266.)

Более полно на ту же тему смотрите работу: Geoffrey A. Barborka.

H. P.Blavatsky, Tibet and Tulku. Adyar, Madras, India, The Theosophic

Publishing House, 1966. - Прим. сост.]

АЛЕКСАНДР УИЛДЕР*22

Осень 1876 - сентябрь 1877, Нью-Йорк

...Осенью 1876 года... я занимался редактированием

нескольких публикаций для мистера Дж. У. Бутона, продавца книг

из Нью-Йорка. Все другие занятия и связи были отложены ради этого...

Однажды приятным полднем... я остался дома один. Зазвонил

колокольчик, и я открыл дверь. Я увидел полковника

Олькотта, у которого было ко мне деловое предложение. Обратиться