Оккультный мир (стр. 49 )

метались из угла в угол, вопя, как павлин Сарасвати. Вряд ли бы

вы сами согласились с подобным описанием вас.

- Конечно, нет, - ответила она, - я-то знаю, что я просто

соловей. А что насчет другого почерка?

- Красного? О, это совсем другое дело. Он яростный, мощный,

стремящийся взять верх, сильный; он извергается, как лава вулкана,

тогда как другой подобен ниагарскому водопаду. Этот - пламя,

а тот - океан. Они совершенно не похожи, и оба абсолютно не

напоминают ваш. Второй, однако, имеет большее сходство с вашим,

чем первый.

- Это мой Учитель, - сказала она, - которого мы зовем Махатма

Мория. У меня здесь есть его портрет.

И она показала мне небольшую написанную маслом картину. И если

мне хоть когда-нибудь в жизни доводилось видеть выражение подлинного

благоговения и почитания на человеческом лице, то это случилось именно

тогда, когда она говорила о своем Учителе. Он был, как она сказала,

раджпутом по рождению, одним из представителей древней расы воинов

индийской пустыни, самой благородной и красивой расы на этой планете.

Ее Учитель был гигантом, более двух метров ростом, отлично сложенным

человеком; превосходным образцом человеческой красоты. Даже глядя на

портрет, можно ощутить необыкновенное могущество и обаяние,

мужественные, даже яростные черты лица, темные сияющие глаза, которые

смотрели на вас; четкие бронзовые очертания, волосы и борода цвета

воронова крыла - все это говорило о мужественной мощи. Я спросил о его

возрасте. Она ответила:

- Дорогой мой, я не могу сказать это точно, поскольку не знаю.

Но вот что я могу сказать. Впервые я встретилась с ним, когда

мне было двадцать, - в 1851 году. Он тогда выглядел мужчиной

в самом расцвете лет. Теперь я уже старуха, а он не постарел

даже и на день. Он все еще мужчина в расцвете лет. Вот все, что

я могу сказать. Отсюда вы можете делать собственные выводы.

...Потом она рассказала мне кое-что о других Учителях и Адептах,

которые были ей известны... Она знала Адептов во многих расах

- из северной и южной Индии, Тибета, Персии, Египта, Китая;

из различных европейских стран - греков, венгров, итальянцев,

англичан; из некоторых народностей южной Африки, где, как

она сказала, существует Ложа Адептов...

- А теперь, дорогой мой, уже становится поздновато и мне

пора ложиться спать. Так что я должна пожелать вам спокойной ночи!

И Старая леди выпроводила меня с тем изяществом, атмосфера

которого не покидала ее ни на минуту, поскольку являлась частью

ее самой. Она была наиболее совершенной из всех аристократов,

которые были мне знакомы...

Что-то было особенное в ее личности, ее поведении, в свете

и силе ее взгляда, что говорило о более широкой и глубокой

жизни... Что было в ней наиболее примечательно и никогда

ее не покидало - это предчувствие существования большей

Вселенной, более глубокой силы, невидимой мощи; для тех,

кто находился в гармонии с ее нисчерпаемым гением, это становилось

откровением и побудительной силой к движению по тому пути,

который указывала она. Для тех, кто не мог смотреть на все

ее глазами, кто не мог в какой-то степени приблизиться к высоте

ее в'идения, это качество превращалось в вызов, в непереносимую,

яростную и необузданную силу, что в конце концов рождало

в них злобную враждебность и стремление бороться с этим.

И когда уже произнесены все слова, она все же предстает гораздо

более великой, чем любой из ее трудов, более наполненной живой

силой, чем даже ее чудесные книги...

АРЧИБАЛЬД КЕЙТЛИ*87

Май 1887 - 1889, Лондон, Англия

Прошло немного времени [со дня приезда Е. П.Б. в Англию] - и

присутствие госпожи Блаватской начало ощущаться. Вокруг нее

стали собираться люди, и Майкот превратился в место паломничества

для довольно большого количества народа... Наблюдение

за теми, кто приходил, было интересным занятием. Некоторые имели

частные беседы, других же принимали в компании с нами - теми,

кто жил в доме. А методы обращения! С другими она спорила;

с некоторыми беседовала в саркастической манере; очень

редко она пыталась затронуть струны доверительности или справедливости;

и постоянно присутствовала все та же самая мощная энергия,

которая не оставляла в покое ни ее, ни любого иного человека,

кто мог каким-либо образом способствовать работе ее Учителей...

Формально день у госпожи Блаватской начинался ранее 7 часов

утра. Я не знаю, когда он начинался на самом деле. Тело должно

было получать необходимый ему сон, потому что его нельзя

было слишком переутомлять. Но у меня есть причина полагать,

что она провела множество ночных часов работая за письменным

столом, хотя это и не влияло никогда на то время, когда она обычно

по утрам садилась за работу. Она была невидима до тех пор,

пока не требовала в полдень принести ей поесть. Я говорю "полдень",

но на самом деле все это очень легко сдвигалось, и она могла позвать

в любой момент между двенадцатью и четырьмя, что, как легко

догадаться, не служило нашему повару поводом для вдохновения.

Горе было тому, кто осмеливался потревожить ее в эти рабочие

часы, ибо чем более тихо она себя вела, тем серьезнее была ее работа...

Наконец, в 18.30 у госпожи Блаватской наступало время

вечернего приема пищи, который происходил в компании вместе

с нами. Потом стол освобождали, и приходило время табака и разговоров,

особенно первого, хотя и второго было предостаточно тоже. Хотел

бы я иметь способности и память, достаточные для того, чтобы передать

эти разговоры! Обсуждалось всё, что только может быть под

солнцем, и еще кое-какие вещи. Она обладала умом, наполненным

сведениями, почерпнутыми во множестве дальних путешествий,

знаниями о жизни и о том, что принадлежало к "невидимой природе",

и притом все это со всей остротой того восприятия, которое выявляло

во всем действительное и подлинное...

Одно ненавидела госпожа Блаватская - ханжество, притворство

и лицемерие. В отношении к этому она была безжалостна; но в отношении

искренних усилий, даже если те приводили к ошибкам, - она не

жалела сил, чтобы приободрить и помочь советом. Во всех своих

делах она была искренна, но потом я убедился, и впоследствии

это подтверждалось многократно, что иногда ей нужно было молчать

и не вмешиваться для того, чтобы другие смогли получить опыт

и знания, даже если в процессе их получения им иногда приходилось

обманываться. Я никогда не слышал, чтобы она говорила о чем-то,

что не было бы истиной; но я знал, что иногда она должна хранить

молчание, так как те, кто задавал ей вопросы, не имели права на

эти знания. Именно в подобных случаях, как я понял впоследствии,

ее обвиняли в намеренном обмане...

В таких беседах протекали вечера, и Е. П.Б. в это же время раскладывала

свои пасьянсы... При этом она участвовала в беседе, которая

велась среди нас, "посещала" верхний этаж, видела то, что

происходило в ее комнате, в других местах дома и за его пределами,

- и всё это одновременно.

На одной из этих "табачных сессий" госпожа Блаватская упомянула

о трудностях в плане выражения своих взглядов через "The

Theosophist". Это был журнал, который она основала в Индии вместе

с полковником Олькоттом. Журнал находился в его ведении, он занимался

его изданием в Индии и, что совершенно естественно, проводил

всё согласно собственным представлениям. Но с началом работы

госпожи Блаватской в Англии очень важным вопросом стало более

непосредственное выражение ее взглядов. Поэтому поступило

предложение организовать новый журнал, и были предприняты

действия для претворения этого решения в действительность. Ох,

сколько было дискуссий относительно его названия! "Истина",

"Факел" и множество самых разных других предлагались и отвергались.

Затем было предложено "Светоносец" и, наконец, "Люцифер"*.

[Утренняя звезда (планета Венера), от лат. lucifer - несущий свет. -

Прим. пер.]

Однако некоторые выступали против этого довольно ожесточенно;

они говорили, что это дьявольское название и идет вразраз

с общепринятыми приличиями. "Забудьте об этом слове!"

- сказала Е. П.Б., и после этого его мгновенно приняли...

Первоначально Ложа Блаватской была сформирована как группа

людей, которые приготовились неотступно следовать по пути, предначертанному

Е. П.Б., и была составлена клятва, в которой об этом говорилось.

Мы все приняли ее, и собрания начались. Они проводились по вечерам

каждый четверг в кабинете госпожи Блаватской, который также

служил и столовой. Членов Ложи была целая толпа, так что места

было маловато. Интерес их поддерживался вопросами, которые задавали

госпоже Блаватской для объяснения. Некоторые результаты

были опубликованы в "Протоколах Ложи Блаватской"...

Стоит вспомнить, какова была процедура при подобных обстоятельствах.

Вы обыкновенно представляли, как это делал и я, свой тезис

или замечания. Его встречали враждебно, произносилось множество

речей против него - все эти речи были рассчитаны на то, чтобы

нарушить ваше равновесие, и создавалось впечатление, что вы были

самым злостным негодяем, целью которого был подрыв каких-нибудь

наиболее лелеемых планов работы госпожи Блаватской. Но если

становилось заметно, что вы стремитесь к искренней цели, то

в госпоже Блаватской происходила перемена. Изменялось ее

поведение и даже выражение лица. Ярость и крики испарялись,

она становилась очень спокойной, и даже ее лицо начинало казаться

больше, массивнее и тяжелее. Принимался к рассмотрению каждый

представленный вами факт, и ее глаза - эти чудесные глаза - принимали

то особенное выражение, которое мы научились распознавать.

Это был тот самый взгляд, что лучше любой награды, ибо он означал,

что ваше сердце прошло испытания, и в нем не было обнаружено изъяна,

и что Е. П.Б. брала на себя ответственность за это...

Нельзя забывать о том, что в течение всего этого времени,

наполненного тяготами и заботами, Е. П.Б. все еще оставалась

больным человеком, она постоянно мучилась от болей и едва могла

работать. Но ее несгибаемая воля и преданность делу поднимали

ее из постели к письменному столу и давали ей силы, чтобы продолжать