Оккультный мир (стр. 55 )

Кто-то пел, и эта далекая мелодия все приближалась и приближалась,

и я была уверена в том, что она никогда и не была далекой, она

просто становилась все громче и громче.

Внезапно я почувствовала страх. Воздух вокруг меня гудел от

волн жуткой, неземной музыки, которая теперь находилась не

только позади меня и надо мной, но обволакивала меня со всех

сторон. Она не имела источника, она раздавалась отовсюду.

От этих звуков все мое тело задрожало от неудержимого подъема

духа и от предчувствия чего-то непредставимого.

Эта музыка обладала ритмом, хотя он и не был похож ни на что

из того, что мне доводилось слышать ранее. Она звучала как пастораль,

и в ней был некий призыв, на который неистово откликнулось все

мое существо.

Кто был музыкантом, и на каком инструменте он играл? Это мог

быть флейтист, и он играл с очаровывающей мелодичностью, с

той безграничной свободой, в которой проявлялась сама Природа.

Я вдруг перенеслась на зеленые сицилийские холмы, где между

гор разносилось эхо звуков рожков невидимых музыкантов, как когда-то

эхо звуков флейты Пана разносилось над густо поросшими травой

равнинами и долами Эллады и Фракии.

И хотя музыка околдовывала и переполняла жаркой страстью

жизни, она несла в себе какой-то отзвук ужаса. Ее сладость была

избыточной, ее нежность была очень чувственной. По комнате

распространился аромат бальзама из дикого чабреца, асфоделии

и муската. Он окутал меня, подобно парам благовоний.

Звуки стали принимать форму и постепенно превратились в

слова. Я поняла, что меня пытаются незаметно увлечь, убедить

покинуть дом моей жизни...

Казалось, моя душа вся напряглась. Должна ли я делать это?

Колдовство окутало меня, как густой дым опиума, однако сквозь

эту плотную пелену пробивался настойчивый негромкий голос, который

шептал: "Осторожно! Куда тебя поведут, если отдашься на произвол

чужой воли, станешь ли ты потом снова собой?"

И тогда мой мозг охватили паника и слабость. Музыка вдруг показалась

наполненной веселой греховностью и настойчивым стремлением

пленить. Она нашептывала те секреты, которые мифы природы

так часто приоткрывают перед теми, кто обитает посреди великого

Безмолвия, посреди тех устрашающих мистерий духа, что так изумительно

и торжественно вплетаются в их существование.

Я подскочила от внезапного приступа страха, и как только я

это сделала, то всё немедленно исчезло из пределов досягаемости

для моих чувств. Я опять очутилась в комнате Блаватской, с крадущимися

сумерками, и услышала далекий хриплый гомон Лондона, что

находился за открытым окном. Я взглянула на госпожу Блаватскую.

Та раскинулась в своем кресле и пребывала в состоянии глубокого

транса. Она уплыла вместе с этой музыкой в море земного забвения.

Между пальцами она сжимала маленький русский крестик.

Я поняла, что она выбросила меня назад в этот мир, который

все еще призывал меня, и я тихонько выскользнула из дома на лондонские

улицы.

В другом случае, когда мы были вдвоем с госпожой Блаватской,

она внезапно прервала нашу беседу, перейдя на другой язык, -

я полагаю, что это был хинди. Казалось, что она обращается к

кому-то другому, и я, оглянувшись через плечо, обнаружила,

что мы уже не одни. Посредине комнаты стоял мужчина. Я была абсолютно

уверена, что он не входил через дверь, окно или дымоход, и пока

я несколько ошеломленно взирала на него, он поприветствовал

госпожу Блаватскую и ответил ей на том же самом языке.

Я немедленно поднялась, чтобы оставить их, и когда я прощалась,

она шепнула мне: "Никому об этом не говорите". Человек, казалось,

не замечал моего присутствия, и когда я выходила из комнаты,

он не обратил на меня внимания. Он был очень темного цвета и выглядел

печально, одет он был в длинный черный плащ и мягкую шляпу, надвинутую

на глаза, которую он не стал снимать. В тот вечер я выяснила,

что никто из персонала не знал о его прибытии, и больше я его

не видела...

АННИ БЕЗАНТ*100

Весна 1889, Лондон, Англия

...С 1886 года у меня появилась медленно возраставшая

уверенность в том, что моя философия не была удовлетворительной,

что жизнь и разум были чем-то иным, чем-то б'ольшим, чем мне представлялось.

Психология развивалась быстрыми темпами; эксперименты с гипнозом

открывали неведомые доселе глубины человеческого сознания...

Я изучала темные стороны сознания, снов, галлюцинаций...

Оказалось, что такие явления, как ясновидение, яснослышание,

чтение мыслей на расстоянии, являются реальными... В конце

концов я убедилась в том, что существует нечто скрытое, какая-то

скрытая сила, и приняла решение искать до тех пор, пока я ее не

обнаружу, и в начале весны я дошла до отчаянной решимости преодолеть

все те опасности, которые лежали на моем пути.

Наконец однажды, когда я сидела одна погрузившись в глубокую

задумчивость, что было моим обыкновением после того, как заходило

солнце, наполненная мощным, но почти безнадежным стремлением

разрешить загадку жизни и разума, я услышала Голос, который

впоследствии стал для меня самым священным звуком на Земле, который

велел мне не терять мужества, ибо свет близок. Прошло две недели,

а затем мистер принес мне два больших тома. "Вы не

могли бы сделать рецензию на это? Моя молодежь вся в панике

отказалась от этого, ну а вы довольно сильно интересуетесь такими

вопросами, и у вас получится". Я взяла эти книги - это был

двухтомник "Тайной Доктрины", написанной .

Я отнесла свое приобретение домой и принялась за чтение.

По мере того как я переворачивала всё новые и новые страницы,

интерес полностью завладел мною; насколько знакомым все это

казалось; как легко мой ум заранее предсказывал выводы;

насколько это было естественно, гармонично, тонко и при всем

том разумно. Я была ошеломлена, ослеплена тем светом, в котором

разрозненные факты представали частями одного целого, и казалось,

что все мои головоломки, загадки, тайны куда-то исчезли...

Я написала рецензию и попросила мистера Стеда познакомить меня с

этой писательницей, а потом отправила ей записку, прося принять меня.

Я получила сердечный ответ и приглашение непременно приехать, и

однажды мягким весенним вечером мы с Гербертом Берроузом, чьи

устремления были не менее сильны, чем мои, отправились в путь от

Ноттингем Хилл Стейшн на Лансдоун Роуд, 17, гадая о том, что нас ждет.

Заминка, быстро проходим через холл и переднюю комнату через открытые

раздвижные двери, и вот - фигура, восседающая в большом кресле, и

голос - звучный, властный.

"Моя дорогая миссис Безант, я так давно мечтала увидеть

вас", - и вот я уже стою, ощущая ее крепкое рукопожатие, и

в первый раз в этой жизни смотрю прямо в глаза Е. П.Б. Я почувствовала,

как внезапно забилось мое сердце, - было ли это узнавание?

- и затем, как ни стыдно мне признать это, появилось неодолимое

желание убежать, скрыться, как у какого-нибудь дикого животного,

которое впервые почувствовало руку хозяина. Я присела, вслушиваясь

в какие-то слова вводной беседы, которые ничем во мне не отозвались.

Она рассказывала о путешествиях, о разных странах - легкая

и умелая беседа - ее глаза затуманились, а пальцы изящной формы

непрестанно скручивали сигареты. Ничего особенного она не говорила,

ни слова об оккультизме, ничего мистического - обычная женщина,

которая решила поболтать со своими вечерними гостями.

Мы поднялись, собираясь уходить, и тогда эта "вуаль" в ее

глазах мгновенно исчезла, два сверкающих, проницательных

глаза пронзительно посмотрели на меня, и она сказала с особой

интонацией: "О, моя дорогая миссис Безант, если бы вы только

стали одним из нас!" Я почувствовала почти непреодолимое

желание склониться перед ней и поцеловать ее под влиянием

этого сильного голоса, этих повелительных глаз, но я, поддавшись

внезапной вспышке своей непреклонной гордости и внутренней

злости на свою собственную глупость, произнесла обыкновенные,

вежливые, ничего не значащие прощальные фразы и отвернулась.

"Дитя мое, - сказала она мне впоследствии, - твоя гордость

ужасна, ты горда, как сам Люцифер..."

Я пришла еще раз, спросить о Теософском обществе - я хотела

вступить в него, хотя и ощущала внутренний протест. Ибо я видела,

четко и ясно - с действительно болезненной ясностью, - чт'о

будет означать это вступление. Я в большой степени поборола

нерасположенность общественного мнения ко мне, работая в лондонском

управлении школ... Стоило ли мне бросаться в новый поток скандалов

и делать себя мишенью для насмешек, которые хуже, чем ненависть,

и снова вступать в войну на стороне столь непопулярной истины?

Должна ли я поворачиваться против материализма и сталкиваться

со стыдом публичного признания в том, что я была не права, что

интеллект увел меня неправильной дорогой, заставив отречься

от Духа?.. Каково будет выражение глаз Чарльза Бредли, когда

я скажу ему, что я стала теософом? Эта борьба была острой и упорной...

В конце концов все закончилось тем, что я снова поехала на

Лансдоун Роуд спросить о Теософском обществе.

мгновение испытующе смотрела на меня. "Вы читали доклад Общества

психических исследований обо мне?" - "Нет, насколько я помню,

не читала". - "Тогда пойдите и прочтите его, и если после этого

вы вернетесь, - тогда посмотрим". Больше она ничего не говорила

на эту тему, переменив ее на разговор о своих многочисленных

странствиях в разных уголках Земли.

Я достала экземпляр доклада, прочитала и перечитала его

еще раз. Я быстро разобралась, что все это огромное строение

нагромождено только лишь на основании клеветы. Постоянные

недоказуемые предположения, на которых строились заключения,

и - наиболее порочащий факт - ненадежный источник, из которого

были извлечены все эти доказательства. Все крутилось вокруг

свидетельств Куломбов, которые сами же навесили на себя ярлык

сообщников мошенничества. Могла ли я совместить это с

той откровенной, бесстрашной натурой, с которой я встретилась,

гордой и яростной истиной, просиявшей мне из этих чистых голубых

глаз, честных и бесстрашных, как у благородного ребенка? Была