Миф о поэте мифа (стр. 10 )

 

Contemplez dans la tempeste

Qui sort de ces Boulevars,

La Plume qui sur sa teste

Attire tous les regards.

A cet Astre redoutable

Toûjours un sort favorable

S’attache dans les Combats :

Et toûjours avec la Gloire

Mars amenant la Victoire

Vôle, & le suit à grands pas.

 

Обращение Буало к жанру пиндарической оды сразу же превратило его из обвинителя, «сурового судии французских рифмачей», как впоследствии назвал его Пушкин, - в обвиняемого. Апелляция к поэтике Псалтыри в «Discours sur l’ode» его не спасла. «Ода на взятие Намюра» сделалась предметом многочисленных сатирических выпадов со стороны его противников,[155] объектом инвектив, обращенных уже не только против «имитирующего» - Буало, но и против «имитируемого» - Пиндара.[156]

 

Пародия на оду. Пародия на оду есть пародия в чистом виде, в этимологическом смысле слова : греческое слово parwdia состоит из приставки para - (‘рядом’, ‘напротив’, ‘за ’, ‘около’) и корня -wdh - (‘песнь’). Тем не мене античных пародий на оды Пиндара мы почти не встретим (исключение составляют сложные слова в комедиях Аристофана, служащие пародийной отсылкой к поэтике Пиндара). Первым этапом пародирования, сознательным или подспудным, всегда является анализ, вычленение тех элементов структуры, которые впоследствии могут быть подвергнуты пародийному снижению. Анализу предполагает понимание, а Пиндара плохо понимали уже его современники. Пародировать пиндарическую оду было проще – именно потому, что в стилизации этот первый, аналитический этап уже был пройден.[157]

Вероятной причиной появления огромного количества пародий на оду «На взятие Намюра» было желание многих современников Буало в поэтической форме отомстить ему. Ежегодный сборник «Забавных и новых пьес как в стихах, так и в прозе» («Recueil de pièces curieuses et nouvelles tant en prose qu’en vers»), за 1695 г. был почти целиком «посвящен» Намюрской оде Буало. Степень искажения текста варьировалась от пародии к пародии. Пародироваться могла как вся ода, так и отдельные ее образы. На первом месте по частоте обращений была здесь метафора, которой так гордился Буало:

 

Contemplez, Troupe echapée

De la fureur de nos dards,

Cette flamboyante Epée

De notre invicible Mars.

Ce n’est point la vaine image,

De quelque chetif Plumage,

Qui fait peur aux Oiseaux ;

Mais c’est un acier qui tuë,

Et dont la fatale vûë

Est le plus grand de vos fleux.[158]

 

Непосредственным поводом к написанию самых разнообразных пародий послужил тот факт, что в 1695 г. Намюр был вновь захвачен англичанами – об этом свидетельствует большинство заглавий.

 

Des Preaux de loüer voulant suivre la mode,

A dit dans le discours qui précède son Ode,

Que la conquête de Namur,

Est le plus grand exploit de guerre

Que de nos jours on ait vû faire ;

Il voudra à présent retenir sa parole,

En exaltant le fais de Louis son idole,

Il ne songea qu’à l’encrer,

Mais cet encens lui doit plaire :

Des Préaux fit sans y penser

L’Eloge du Roy d’Angleterre. [159]

 

Способность исторического события мгновенно перевернуть оду «с ног на голову» - превратить хвалу, возносимую королю Франции, в хвалу, возносимую королю Англии, – лишний раз свидетельствует об исключительной тесноте уз, связывающих оду с событием, к которому было приурочено ее написание. Еще более любопытным представляется другой эффект: сменой исторических обстоятельств может быть обусловлено не только изменение содержания оды , но и жанровая метаморфоза.

Кульминацией всех пародий на «Оду на взятие Намюра» можно по праву считать «Английскую балладу на французскую оду» («An Enlgish Ballad, On the Taking of Namur by the King of Great Britain, 1695»), принадлежащую перу английского поэта и дипломата Матью Прайора.[160] Посылая из Франции «Английскую балладу» своему английскому издателю Джону Томсону, Прайор в сопроводительном письме просил его обязательно публиковать текст его пародии на одном развороте с текстом оригинала. Прайору был принципиально важен эффект построчного сопоставления – без него пародия теряла смысл. Основой для пародийного снижения в «Английской балладе» служило выражение «docte et sainte ivresse» :

 

Some Folks are drunk, yet do not know it:

So might not Bacchus give You Law?

Was it a Muse, O lofty Poet,

Or Virgin of St. Cyr, You saw?[161]

 

Образу плюмажа на шляпе Людовика, который, по мысли Буало, призван был стать примером истинно «возвышенного» в поэзии, Прайор уделяет особое внимание. В качестве пародийного приема им используется реализация метафоры:

 

Now let us look for Louis’ Feather,

That us’d to shine so like a Star:

The Gen’rals could not get together,

Wanting that Influence, great in War.

O Poet! Thou had’st been discreeter,

Hanging the Monarch’s Hat so high;

If Thou had’st dubb’d thy Star, a Meteor,

That did but blaze, and rove, and die. [162]

 

Постоянным фоном пародии служат рассуждения о корыстности и жадности Буало:

When once the Poet’s Honour ceases,

From Reason far his Transports rove:

And BOILEAU, for eight hundred Pieces,

Makes LOUIS take the Wall of Jove.

 

Если Буало стремился создать « образцовую » пиндарическую оду, то Прайору удалось создание «образцовой», «канонической» пародии на пиндарическую оду, элементы которой в том или ином виде воспроизводились потом всеми, кто обращался к этому жанру.

Пародийное осмысление пиндарической поэтики Буало повлияло и на представление о самом Пиндаре. Чрезвычайно любопытно в этом отношении французское сочинение голландца Юстуса Ван Эффена «Мизантроп». «Мизантроп» принадлежит к популярному в XVIII в. жанру литературных снов об островах блаженных.

« … il n’y a rien de si bizarre au monde que la manière de se divertir. Pindare, par exemple, s’était choisi, dans le séjour des lyriques, l’endroit le plus raboteux, qu’il y pût trouver et il se plaisait à courir comme un enragé d’un vallon sur une colline et d’une colline dans un vallon. Ce qu’il y avait de plus plaisant, c’est qu’à tout moment il donnait du nez en terre à faire croire qu’il n’en relèverait jamais. Mais, semblable au célèbre Antée a qui ses chutes donnaient de nouvelles forces, il se relevait tout aussitôt plus gaillard que jamais et, se donnant un nouvel élan, il grimpait avec une espèce de rage poétique contre les rochers les plus escarpés. D’ordinaire il faisait la culbite avant que d’être à moitié de leur hauteur, et si quelquefois il en gagnait le sommet, ce n’était que pour faire sa chute plus grande et plus risible ». [163]

Пародия на пиндарическую оду представляется чрезвычайно важной формой обращения к поэтическому наследию Пиндара, т.к. именно пародия способна выявить тот потенциал, который заложен в том или ином жанре, и тем продлить его век.[164] В черновиках Тынянова сохранился вариант предисловия, которое он собирался предпослать подготовленному им сборнику «Мнимая поэзия» (1931). Этот вариант завершался следующим призывом к читателям: «Читайте все как настоящие стихи – и у вас получится впечатление среднего читателя о поэзии».[165] Впечатление среднего французского читателя о поэзии Пиндара складывалось наполовину из подражаний ему современных им авторов, наполовину – из пародий на эти подражания. Пародия на подражания, превращающаяся в пародию на оригинал, - интереснейший историко-литературный феномен, достойный отдельного исследования.

 

ГЛАВА III.

ПИНДАР НА СЛУЖБЕ У ИДЕОЛОГИИ

 

 

Рубеж XVIII-XIX вв. был ознаменован важнейшим переломом в истории европейской культуры. На смену риторической культуре, связанной с античностью неразрывными узами прямой преемственности, а потому считающей себя вправе поспорить с ней или что-то к ней добавить, пришла культура ново-европейская, воспринимающая античность не как поле для деятельности, но исключительно как материал для цитат и стилизаций. Может быть, поэтому вторая половина XVIII столетия - один из самых странных, противоречивых и захватывающих периодов в истории восприятия Пиндара во Франции. Этот период характеризовался двумя основными направлениями. С одной стороны, в лоне Академии Надписей и Изящной Словесности (Académie des Inscrptions et des Belles Lettres) развивался филологический, научный (или, по крайней мере, на научность претендующий) подход к творчеству Пиндара.[166] С другой стороны, к его авторитету постоянно обращались в связи с разнообразными, порой – прямо противоположными политическими и идеологическими нуждами.

 

Вольтер: Пиндар и «Греческий проект».

Суждения Вольтера о Пиндаре. Резко отрицательное отношение Вольтера к Пиндару хорошо известно.[167] Он не раз декларировал его и в «Философском словаре», и в личной переписке со своими многочисленными корреспондентами. В письме, адресованном П.-Г. Шабанону в 1772 г., Вольтер так отзывался о Пиндаре, призывая Шабанона не тратить более времени на переводы его од:

«Mon cher ami; il faut q’après avoit prêté des grâces, de l’ordre, de la clarté à votre inintelligible et boursouflé Thébain qu’on dit sublime, vous vous remettiez à faire quelque tragédie ou quelque opera en français…»[168]

Как и большинство противников Пиндара, Вольтер предъявлял ему два рода обвинений – во-первых, литературные (запутанность композиции, неоправданное количество отступлений, тяжесть синтаксиса, нагромождение мифологических аллюзий и т.д); во-вторых - нравственные: в «Философском словаре» имя Пиндара упоминается в статье «Лесть». Именно его Вольтер считает основоположником всей традиции, «первольстецом», - и в качестве такового противопоставляет другим, более «чистым на руку», древним авторам :