Миф о поэте мифа (стр. 33 )

 

Переводы Державина из Пиндара.

Первым опытом перевода из Пиндара был для Державина перевод Первой пифийской оды. «Первая Пиндарова пифическая песнь Этнянину Хирону, королю Сиракузскому, на победу его колесницы» была впервые опубликована в феврале 1803 г. в «Вестнике Европы».[527] Впрочем, этот перевод имел хождение и до этой публикаци, о чем свидетельствует опубликованное еще в сентябре 1802 г. анонимное стихотворение, содержащее неожиданную реакцию на перевод Державиным Пиндара:

 

Державину ль искать в чужих странах примера?

Тому ли подражать, кто сам примером стал?

Марон в отечестве не перевел Гомера,

С Вандиковых картин Корреджий не писал.

Пусть славит Греция Элидски колесницы!

Кто дух Горация с Пиндаром съединил,

К лирическим красам путь новый нам открыл,

Кто подвиги гремел безсмертныя Фелицы,

Кто гласом Аонид героев русских пел, -

Того померкнут ли в отечестве картины?

Но если бы теперь родился друг Коринны,

Не он ли бы тебя, Державин, перевел?[528]

 

Любопытной трансформации подвергается здесь мотив соответствия времени жанру. Обычная для его введения фигура «если бы сейчас жил (родился, пел, гремел и т.д.) Пиндар (парящий фиванин, друг Коринны и т.д.), то он бы…» В этих строках исторический ракурс сменяется литературным, причем высказанная здесь позиция служит ярким воплощением позиции «новых»: «если бы Пиндар жил сейчас, то он сам счел бы за честь перевести Державина на греческий».

Вслед за Первой пифийской одой Державин перевел Первую олимпийскую оду Пиндара, так же посвященную Гиерону (Хирону) Сиракузскому. Как и при переводе Первой пифийской оды, Державин не выделяет в тексте строфы, антистрофы и эпода (в отличие от, например, ):

 

Снемли со стены сей дорийскую цитру,

Коль олимпийский конь Победоносный,

Ныне на рыцарских играх риставший,

Сладостным дух твой пленяет восторгом.

О! как он берегом быстро Алфея

Без подстрекания, гордо, красиво,

Мчал сиракузска царя конелюбна,

К цели летя по всему ипподрому,

Громкой победой меж всеми блистая,

Честь своему приобрел тем владыке.[529]

 

Переводы из Пиндара у Державина, так же, как у , совпадают по времени с увлечением народной поэзией.[530] Отсюда – обилие архаической и фольклорной лексики в текстах переводов:

 

Мощный Нептун, как изъяла

Вреюща светла коноба

Клота его, и ему тут

Кости слоновой вложила

Снега белейшее рамо.[531]

 

В 1805 г. Державин начал перевод Шестой олимпийской оды, но так и не окончил его. В этой оде Державина привлекало, прежде всего, ее знаменитое «архитектурное» вступление.[532]

«Древних языков наш поэт не знал» – констатирует Грот.[533] Неизвестный Державину греческий язык привлекал и очаровывал его. Поэтическое чутье и интуиция позволяли ему угадывать то, чего он не мог знать, и, в результате, иногда переводить точнее истинных знатоков языка.[534] Именно переводя Пиндара, Державин приобрел ученого наставника .[535] В своих письмах к Державину, сопровождавших подготовленные подстрочники, митрополит Евгений много рассуждал о поэтике Пиндара и о препятствиях, неизбежно встающих на пути переводчика:

«Я не виню немцев и французов за недостаточные переводы Пиндара. Признаюсь, труднее и непонятнее всех греческих стихотворцев этого автор. У него, кроме того, что особенно дикий какой-то ход мыслей, самые слова и фразы необыкновенные и прибраны из разных провинциальных греческих диалектов. Сие крайне затрудняет переводчика и с самым лучшими пособиями, а буквально перевести его можно разве только на русский язык. Прочих же языков обороты неспособны следовать ему слово за словом, а особливо в сложных словах, которые он особенно любит. Да и русский язык под его многословным напряжением иногда щетинится и корчится <…> Вы, к удивлению моему, чрезвычайно близко напали на оригинал» [курсив наш – Т.С.][536]

И Державин, и Болховитинов пользовались немецкими прозаическими переложениями од Пиндара, принадлежащими перу Гедике. В предисловии к своим переводам Гедике писал о том, что выразить прихотливое движение мысли Пиндара подвластно лишь немецкой грамматике.[537] Идея избранности читателя трансформируется в идею избранности языка: не каждому языку дано «воскресить» язык Пиндара, и не каждой нации суждено узнать и понять греческого лирика. Способность того или иного языка к передаче языка Пиндара превращается, таким образом, в один из критериев долгого спора о «гении языка», неразрывно связанного со спором о «гении нации». Оба этих сравнения-соревнования, восходящие к XVI в., с удвоенной силой вспыхнули в эпоху предромантизма в связи с привлечением внимания к идее «национальной идентичности».[538]

Если в 30-е гг. XVIII в. Тредиаковский ставил своей целью доказать преемственность новой русской литературы по отношению к европейской культуре предшествующих веков и видел в Пиндаре возможное связующее звено, индикатор этой общности, то к концу столетия имя Пиндара служило задачам прямо противоположным: способность русского языка к более точному воссозданию поэтики пиндарической оды выделяла его на фоне всех остальных языков, а русскую нацию, как следствие, - на фоне всех остальных народов. В этой связи неслучайным представляется тот факт, что в лирике Державина обращение к пиндарической триаде и эксперименты с vers libres были связаны, прежде всего, с патриотической темой. Одним из первых таких произведений была ода «Осень во время осады Очакова» (1787), одним из последних – огромный и тяжеловесный, «Гимн на прогнание французов» (1812), написанный триадами.

 

Пиндар и литературная полемика первой четверти XIX в.

Первая четверть XIX в. была ознаменована многочисленными литературными ссорами и спорами. Они носили личный характер, но не были, в отличие от середины XVIII в., конфликтами между конкретными людьми. Полемика разворачивалась не между Ломоносовым и Сумароковым и не между Карамзиным и Шишковым, но между карамзинистами и шишковистами. Центрами сплочения конфликтующих сторон выступали «толстые» журналы. И Пиндар вновь – в который уже раз - стал удобным козырем в литературной борьбе, ни с ним, ни с его поэзией непосредственно не связанной. На нем отразился и коллективный характер этой борьбы: его имя впервые стало нарицательным – речь впервые зашла не только о Пиндаре, но и о наших Пиндарах.

Наиболее яркий след в исторической памяти русской литературы оставили споры 1806 г., поводом к которым послужило двухтомное издание переводов из Пиндара, принадлежащих перу -Кутузова. Именно в связи с полемикой вокруг переводов Голенищева-Кутузова впервые «вышел на авансцену как вождь литературной группы и как некий символ, персонификация таланта».[539] Противники Дмитриева, сплотившиеся вокруг «Друга Просвещения», говорили о непреходящей поэтической ценности этих переводов, а группу Дмитриева и, прежде всего, его самого, объявляли «завистниками» и «сатириками»: «Зоилы ядом дышат,// Рецензии дают и эпиграммы пишут».

В июньском номере «Московского зрителя» была опубликована анонимная статья «О творениях Пиндара, переведенных Павлом Голенищевым-Кутузовым, с разными примечаниями и объяснениями на лирическое стихотворство и проч. В двух частях, содержащих оды олимпийские и пифические. Москва, в типографии Платона Бекетова, 1804». Статья принадлежала перу князя и была впоследствии воспроизведена в собрании его сочинений.[540] Форма статьи вполне соответствовала сатирическим приемам карамзинистов: это был саркастический памфлет, замаскированный под ироническую похвалу. пишет: «Статья «О творениях Пиндара» словно собрала в единый фокус все линии и стилистические приемы полемики, выработанные Дмитриевым и его группой».[541] Насмешки над Голенищевым-Кутузовым и графом Хвостовым автоматически вели к пародийному снижению переводимого им оригинала.

В который уже раз Пиндар оказывался «в фокусе» литературной полемики, играл роль катализатора глобальных идеологических конфликтов, актуализировал их основные темы и образы. Интересно, что вторым семантическим центром полемики 1806 г. стало имя Аристофана. Аристофаном Хвостов называл Дмитриева; к имени древнего комедиографа обратились будущие «беседчики», защищаясь от нападений будущих «арзамасцев».[542] Перед нами – интереснейший пример своеобразного «диахронического» конфликта между Пиндаром и Аристофаном (заметим, что «настоящий» Аристофан пародировал «настоящего» Пиндара).

В театрализованной и насквозь иронической культуре «Арзамаса» Пиндар тоже занял важное место. К пародийной традиции, начатой Сумароковым и Майковым и направленной против самого жанра торжественной оды, добавилась традиция коротких и язвительных эпиграмм «внутреннего употребления», постоянным атрибутом которых стало имя Пиндара. Пиндар выступал даже персонажем шуточных историй. Ярким тому примером - «Плач о Пиндаре» - сатира Жуковского, носящая подзаголовок «Быль» (1814):

 

Однажды наш поэт Пестов,

Неутомимый ткач стихов

И Аполлонов жрец упрямый,

С какою-то ученой дамой

Сидел, о рифмах рассуждал,

Свои творенья величал, -

Лишь древних сравнивал с собою,

И вздор свой клюквенной водою,

Кобенясь в креслах, запивал.

Коснулось до Пиндара слово!

Друзья! Хотя совсем не ново,

Что славный Пиндар был поэт

И что он умер в тридцать лет,

Но им Пиндара жалко стало!

Пиндар великий! Грек! Певец!

Пиндар, высоких од творец!

Пиндар, каких и не бывало…[543]

 

Лакей из соседнего дома, услышавший стенания о Пиндаре, српашивает героев о том, кто же такой Пиндар:

 

Откуда родом ваш Пиндар?

Каких он лет был? Молод? Стар?

И что об нем еще известно?

Какого чину? Где служил?

Женат был? Вдов?

Хотел жениться?

Чем умер? Кто его лечил?

Имел ли время причаститься

Иль вдруг свалил его удар?

И словом – кто таков Пиндар?

Когда ж узнал он из ответа

Что все несчастье от поэта,

Который между греков жил,

Который в славны древни годы

Певал на скачки греков оды?

Язычник, не католик был;

Что одами его пленялся,