Миф о поэте мифа (стр. 8 )

Таким образом, он объясняет основной композиционный недостаток од Пиндара другим, тематическим, недостатком. «Низость» и «мелочность» сюжетов Пиндара также была общим местом антипиндарической критики. Вольтер определял их эпитетом «insipide» (‘безвкусный’, ‘пресный’)[120], обращаясь в «Galimatias Pindarique» к музе Пиндара с призывом сменить тему:

Mais commence par oublier

Tes petits vainqueurs de l’Élide ;

Prends un sujet moins insipide ;

Viens cueillir un plus beau laurier.[121]

 

«Замыкая» один упрек на другом, Блондель как бы сводит на нет оба. При этом он выдвигает любопытную версию организации творческого процесса Пиндара. Блондель представляет его себе так: большую часть своих произведений античный лирик писал « в стол», когда же он получал тот или иной заказ на прославление, то выбирал из имеющихся у него произведений строки, более других подходящие к случаю, и включал их в текст официальных од, не слишком заботясь о логической обоснованности связок и переходов[122]:

«…il faut que je dise ce qui m’est autrefois venu dans la pensée ; que vray-semblablement Pindare à son loisir somposoit sur toutes sortes de cadances, des Ouvrages differents à la louange des Dieux & des Heros : et que lors qu’un Athlete vistorieux venoit à luy demander une Ode, il alloit chercher dans ses compositions la piece la plus propre, & qui pût le mieux convenir à la personne qu’il devoit loüer, soit sur son pays, soit sur le lieu de sa victoire, sa beauté, son âge ; ou enfin sur quelqu’autre chose qui pût luy servir de liaison pour assembler ce qu’il avoit de prepar’e avec ce peu qu’il pouvoit imaginer sur celuy dont il parloit …»[123]

С доводами Блонделя сходны аргументы К.-Ф. Фрагье, оправдывавшего наличие «ненужных» отступлений в одах Пиндара их самостоятельной художественной ценностью[124]:

«Mais ces digressions qu’on blasme comme contraires aux règles de l’art, et qui dans un grand poëte sont l’effet de l’impression violente que les différentes objects qu’il envisage font sur son imagination, ne détournent jamais Pindare de son sujet que pour le conduire à quelque chose de plus élevé, et quand il donne cet effort à son ésprit, c’est toujours pour présneter au nostre de plus grandes et de plus nobles idées» [курсив наш – Т.С.][125]

 

Спор Буало и Перро.

Сжатым конспектом полемики о Пиндаре в XVII-XVIII в. может служить ссора Н. Буало и Ш. Перро. Этой ссорой была ознаменована «грань веков» - девяностые годы XVII столетия. В ней нашли свое косвенное отражение и те процессы, которые не были напрямую связаны ни с Пиндаром, ни с поэзией, ни с литературой в целом (прежде всего, знаменитый спор «пуссенистов» и «рубенсистов» по вопросу о превосходстве рисунка над колоритом в живописи ). Она подвела своеобразный итог под многими спорами XVII века и явилась предвестницей эстетических разногласий века XVIII – прежде всего, спора о Гомере. Остановимся на ней несколько подробнее.

Пиндар и Лонгин в восприятии Буало. Для Буало фигура Пиндара была важнее, чем для Перро, прежде всего, по той простой причине, что Буало, в отличие от Перро, знал греческий язык. В творчестве Буало с Пиндаром прямо или косвенно связан целый ряд важнейших текстов, среди которых - «Art poétique», «Ode sur la Prise de Namur» и предпосланный ей «Discours sur l’Ode», перевод трактата Псевдо-Лонгина «О возвышенном» и комментарий к нему – знаменитые «Réflexions critiques sur Longin…». Уже само по себе это перечисление свидетельствует о той специфической роли, которую Пиндар сыграл в литературном сознании Буало и в его карьере: ни в одном из названных произведений автор не выступает в том основном своем качестве, в котором ожидали увидеть его современники, – в роли сочинителя язвительных сатир. Пиндар становится для Буало объектом серьезной рефлексии, дает толчок к собственному творческому эксперименту, заставляет испробовать себя в жанре оды, который до того Буало обходил стороной и к которому обращался лишь в теории.

«Поэтическое искусство» и перевод трактата «О Возвышенном» относятся к 1674 г., остальные три текста, непосредственно связанные с Пиндаром, были написаны почти на двадцать лет позже - в 1693 г. Динамика отношения Буало к Пиндару наглядно демонстрирует неадекватность применения к истории литературы плоскостных моделей. Как в отечественном, так и во французском литературоведении постоянно ставился вопрос о «принадлежности» того или иного автора к той или иной традиции. В «Поэтическом искусстве» Буало называет Малерба «первым» (и в хронологическом, и в оценочном смысле) французским поэтом, но не разделяет его пренебрежительного отношения к Пиндару, - и наоборот: отвергает ценность поэтического наследия Плеяды, при этом совершенно сходясь с Ронсаром в желании привить пиндарическую оду на французскую почву. Между 1674 и 1693 гг. в историко-литературном сознании Буало происходит подспудная, неявно выраженная рокировка – Ронсар и Малерб почти меняются местами: претензии Буало к Ронсару теряют прежнюю категоричность и остроту (ср. «Réflexions critiques…, VII), а восторженное отношение к Малербу заметно охладевает. По мнению некоторых исследователей, взгляды Буало эволюционировали в этом направлении, в том числе, и под влиянием его размышлений о поэтике Пиндара.[126]

Решающую роль в определении позиции Буало по отношению к Пиндару сыграло его отношение к понятию merveilleux.[127] Тесная связь, существующая в сознании Буало между именем Пиндара и этим понятием, явилась, отчасти, результатом влияния, оказанного на него сочинением Блонделя (последнее, напомним, вышло в свет в 1673 г., т.е. за год до появления «Поэтического искусства» и перевода Буало из Лонгина).[128]

В своем переводе Буало постоянно делает акцент на понятии merveilleux, считая его главной составляющей представления о Возвышенном и заметно увеличивая в процессе перевода удельный вес понятия qaumaston  в сочинении самого Лонгина.[129] В предваряющем перевод предисловии Буало так резюмирует основную идею трактата:

«Il faut donc savoir que par Sublime, Longin n’entend pas ce que les orateurs appellent le style sublime: mais cet extraordinaire et ce merveilleux qui frappe dans le discours, et qui fait qu’un ouvrage enlève, ravit, transporte. Le style sublime veut toujours de grands mots; mais le Sublime se peut trouvé dans une seule pensée, dans une seule figure, dans un seul tour de paroles».[130]

Буало особенно важен момент спонтанности, внезапности удивления: чудо должно заставать врасплох, поражать (frapper) в буквальном, этимологическом смысле этого слова.

Именно merveilleux лежит в основе противопоставления высокого стиля (style sublime) – Возвышенному как понятию:

«Une chose peut être dans le style sublime, et n’être pourtant pas Sublime, c’est-à-dire n’avoir rien d’extraordinaire ni surprenant. Par exemple, Le souverain arbitre de la nature d’une seule parole forma la lumière. Voilà qui est dans le style sublime: cela n’est pas n’eamoins Sublime; parce qu’il n’y a rien là de fort merveilleux, et qu’on ne pût aisement trouver. Mais, Dieu dit: Que la lumière se fasse, et la lumière se fit. Ce tour extraordinaire d’expression qui marque si bien l’obéissance de la créature aux ordres du créateur, est véritablement sublime, et a quelque chose de divin. Il faut donc entendre par Sublime dans Longin, l’Extraordinaire, le Surprenant, et je l’ai traduit, le Merveilleux dans le discours».[131]

Merveilleux, несвойственное эпической поэзии, оказывается для Буало неразрывно связанным с еще одной важнейшей категорией французской поэтики – категорией поэтической краткости, сжатости (brièveté или densité poétique) - la petitesse enérgique des paroles в терминологии Буало.[132] Ключевым здесь является эпитет enérgique, который позволяет противопоставлять статической краткости максимы – динамическую (энергическую) сжатость истинно возвышенного стиха. Оды Пиндара – лучший пример последней.

 

О великом речь – всегда велика;

Краткость расцветив – знатока потешишь;

А знать свой час – превыше всего.

(Пиф. IX, 77 – 80)

 

Возвышенное и чудесное нельзя понять, расчислить и подчинить правилам. Здесь действует интуиция, воплощенная в непереводимом французском словосочетании je ne sais quoi.[133]

«le sublime est ce je ne sais quoi qui nous charme et nous ravit, sans lequel la beauté n’aurait ni grâce ni beauté».[134]

 

Композиционным означающим je ne sais quoi de sublime служит в тексте тот самый прекрасный беспорядок (beau désordre), в котором Буало видит главное свойство одического жанра :

 

Son style impétueux souvent marche au hasard.

Chez elle un beau désordre est un effet de l’art…

(II, 71 – 72)[135]

 

Этот беспорядок, на деле являющийся лишь внешним проявлением внутреннего тайного плана, противопоставлен у Буало – беспорядку неистовства, о котором он говорит в «Discours sur l’ode». Синонимичным понятию beau désordre для Буало является понятие ordre Merveilleux, в трактате Лонгина характеризующее стиль Демосфена:[136]

«Dans son ordre il y a un désordre; et au contraire dans son désordre il y a un ordre Merveilleux»[137]

История ссоры. У истоков литературной ссоры Буало и Перро лежал старый семейный конфликт:[138] старший брат Перро - Клод, впоследствии известный архитектор, - начинал свою карьеру как врач; Буало был одним из его пациентов и остался чрезвычайно недоволен лечением. Он посвятил Клоду Перро басню «Le Corbeau gueri par la cigogne ou l’ignorant parfait» и на всю жизнь сохранил к нему глубокую неприязнь.[139]