Миф о поэте мифа (стр. 27 )

«Примечания» Сумарокова не отличаются особой систематичностью: творчеству некоторых авторов он дает определенную оценку, о других упоминает лишь вскользь, в редких случаях останавливается на тех или иных фактах биографии поэта. Пиндар принадлежит к последним: его творческую манеру Сумароков никак не характеризует, зато вспоминает все тот же эпизод с Александром Великим и домом Пиндара в Фивах:

«Пиндар, греческий стихотворец и глава лириков, родом фебанин. Жил до рождества Христова с лишком за триста лет. Его составления было много книг, однако остались только оды, которые он сочинил при Олимпийских, Истмисских, Пифисских и Немейских играх. Был в Греции в превеликой чести, и не только он, но и потомки его в почтении содержались. Александр Великий, больше ста лет после смерти сего великого стихотворца, разоряя Фебанский город, к дому тому, в котором жил сей стихотворец, не прикоснулся из почтения».[431]

Между тем, в строках самой «Эпистолы» Сумароков дает поэтике Пиндара довольно точную определение: «ум из мысли в мысль стремительно бегущ». По-видимому, в 1748 г., эта свойство поэтического стиля Пиндара еще не вызывало у него такого раздражения, какое вызывало потом, и даже эпитет «пышный», которым он характеризует Пиндара, еще не нес на себе столь отрицательных коннотаций.

Ссора Сумарокова с Ломоносовым сказалась и на его отношении к Пиндару. Лучше, чем кто-либо, Сумароков умеет выделить в творчестве Ломоносова черты поэтики Пиндара. В своей «Критике на оду» Сумароков подвергает критическому разбору как раз оду 1747 г., в которой Ломоносов, вслед за Пиндаром, обращается к олицетворенной Тишине. Сумароков выступает против любого рода олицетворений – на графическом уровне его позиция выражается в том, что слово «тишина» пишется здесь с маленькой буквы:

«Блаженство сел, градов ограда. Градов ограда - сказать не можно. Можно молвить: селения ограда, а не: ограда града; град от того и имя свое имеет, что он огражден <…> Что корабли дерзают в море за тишиною и что тишина им предшествует, об этом мне весьма сумнительно, можно ли так сказать; тишина остается на берегах, а море иногда не спрашивает, война ли или мир в государстве, и волнует тогда, когда хочет…»[432]

«Для Сумарокова неприемлема ломоносовская реализация метафоры, получающаяся из дальнейшего развития единичной метафоры и враждебная предметной конкретности, являющейся для него результатом сопряжения слов по ближайшим предметным рядам» - объясняет позицию Сумарокова Тынянов[433].

Повторение, синтаксическая группировка слов одной основы и другие приемы словесной разработки ломоносовского типа пародируются Сумароковым в его «Вздорных одах»:

 

Весь рот я, музы, разеваю

И столько хитро воспеваю,

Что песни не пойму я сам.

(Ода вздорная II)[434]

 

В этих словах Сумароковым развито представление о Галиматье, прочно, к этому моменту, связанное с прилагательным «пиндарический».[435] Имя самого Пиндара появляется в третьей «Вздорной оде»:

 

Род смертных, Пиндара высока

Стремится подражать мой дух.

От запада и от востока

Лечу на север и на юг

И громогласно восклицаю,

Луну и солнце проницаю,

Взлетаю до предальних звезд;

В одну минуту восхищаюсь,

В одну минуту возвращаюсь

До самых преисподних мест.

(Ода Вздорная III)[436]

 

пишет: «Во вздорных одах Сумарокова ирония <…> направлена на тот же малербов тематический узел»[437]. Таким образом, Пиндар и Малерб вновь оказываются вместе, - на этот раз, в пародии. Перед нами - интересное противоречие: Сумароков, пародируя в ломоносовской оде тематическую линию, восходящую к Малербу, полностью сходится с ним в отношении к метафоре, в самом подступе к одическому слову.

Как и Малерб, Сумароков требовал от слова почти терминологической однозначности, от композиции - безупречной логики и ясности, а от поэта – краткости и «прилежности». Как и Малербу, Сумарокову было ненавистно боговдохновенное витийство. Эпиграф, предварявший издание «Торжественных од» (1774), гласил:

 

Не громкость и не нежность

Прославят нашу песнь:

Излишество всегда есть в стихотворстве плеснь;

Имей способности, искусство и прилежность!

 

На деле Сумароков был гораздо ближе к Ломоносову, чем ему самому представлялось и хотелось, и в собственной поэтической практике он совершенствовал тот же канон пиндарической оды, который обличал в своих теоретических декларациях и «Вздорных одах». Тем не менее именно Сумароков, впервые в русской поэзии ввел имя Пиндара в бурлескный контекст и положил, тем самым, начало новой пародийной традиции, воспринятой его учениками (прежде всего, ) и подхваченной впоследствии окружением Карамзина в его полемике с архаистами.

ГЛАВА III.

В.П. ПЕТРОВ:

ПИНДАР И ЛОШАДИ. ИСТОРИЯ ОДНОГО МОТИВА

 

Звук еще звенит, хотя причина звука исчезла.
Конь лежит в пыли и храпит в мыле…

()

 

Одной из ключевых дат в истории русского пиндаризма можно по праву считать год 1766. Эта дата представляет для нас тем больший интерес, что она явилась точкой пересечения двух одических традиций, местом встречи Пиндара французского и Пиндара русского. Местом этой встречи стало совершенно конкретное событие, Праздник (что существенно, не принадлежащий к годовому циклу придворных праздников, а настоящий, т.е. действительно единственный в своем роде). Речь идет о знаменитом Великолепном Каруселе – «грандиозном увеселении», устроенном в Санкт-Петербурге Екатериной II. Тем фактом, что память о нем сохранилась до наших дней, Великолепный Карусель во многом обязан написанной по этому случаю оде . Она и станет основным предметом нашего рассмотрения в этой главе.[438] Второе произведение, к которому мы обратимся в связи с одой Петрова и которое уже рассматривали в первой главе работы, - «Галиматья Пиндарическая» Вольтера, поводом для написания которой послужил все тот же карусель, устроенный российской императрицей.

Любые два текста, приуроченные к одному и тому же событию и/или обращенные к одному и тому же лицу, представляют несомненный интерес для исследователя; в особенности тогда, когда они принадлежат к разным жанрам или написаны на разных языках. Когда речь заходит о произведениях жанра одического, общий повод еще теснее связывает их между собой. Причиной тому - главная особенность жанровой прагматики оды - полная зависимость текста от события, откликом на которое он служит.

В данном случае мы имеем дело со своего рода историко-литературным парадоксом: находящиеся в нашем распоряжении тексты представляют собой две национальные поэтические традиции, одна из которых ставила своей целью максимально полное соответствие другой и создавалась с постоянной оглядкой на нее. Но, сходясь в основных положениях своей политической концепции, с точки зрения стилистики два автора реагируют на одно и то же событие с прямо противоположных позиций: если Петров совершенно сознательно пытается воспроизвести некоторые черты поэтики Пиндара и привить их на благодатную почву нового русского стихосложения, то ода Вольтера подводит своеобразный итог всей традиции европейского, прежде всего французского, воинственного анти-пиндаризма, восходящего к Малербу, его ученикам и последователям. Идеология поэтическая находится здесь в противоречии с собственно идеологией. В то же время подобное совмещение-столкновение серьезного и пародийного осмысления традиции пиндарической оды было, как мы увидим, далеко не случайно.

Приступая к разговору о 1766 годе в России, необходимо иметь в виду еще одно обстоятельство: в течение многих лет жанровое пространство русской торжественной оды было более или менее равномерно распределено между двумя противоположно заряженными полюсами – полюсом пиндарического экстаза и «прекрасного беспорядка», с одной стороны, и полюсом пуризма и холодной рассудительности – с другой. Первый был прочно связан с витийственной поэтикой Ломоносова, второй однозначно ассоциировался с последовательным декларируемой ясностью сумароковских од.[439] Остальные поэты, пробовавшие себя в жанре оды, так или иначе тяготели к одному из этих полюсов. С кончиной Ломоносова в 1765 году зыбкая симметрия была нарушена.[440] Лишившись своего постоянного оппонента, неизменного объекта своих «критик на оду», Сумароков в каком-то смысле лишился и точки опоры собственной поэтической системы. Зато, казалось бы, теперь он мог почти безраздельно властвовать на всей «территории жанра». Вакансия русского Пиндара была свободна. Но история быта, как это нередко случается, решительным образом вмешалась в ход истории литературы.

 

Великолепный Карусель.

16 июня 1766 года[441] в Санкт-Петербурге, «на дворцовой площади была дана карусель в нарочно построенном амфитеатре».[442] Пыляев пишет о карусели в женском роде – «была дана». В XVIII веке родовая принадлежность этого слова была иной. Об этом свидетельствуют как многочисленные описания праздника в прессе, так и само заглавие петровской оды - На Великолепный Карусель. К мужскому роду относилось это слово и во французском языке, откуда было заимствовано. В привычном нам значении и роде слово «карусель» стало употребляться лишь во второй половине XIX века. До этого развлекательные сооружения с бегущими по кругу лошадками назывались «катальными снарядами» или «коньками». Под словом карусель подразумевалось конное ристание – одно из самых древних и широко распространенных у многих народов состязаний и зрелищ, в основе которого лежало круговое движение колесниц и всадников.[443] Не имея возможности подробно останавливаться сейчас на истории каруселей – это увело бы нас слишком далеко от основной темы исследования, - отметим лишь несколько ее этапов, существенных, на наш взгляд, для понимания идеологической перспективы екатерининского праздника и ее отражения в рассматриваемых текстах.

История карусели. Сама по себе идея движения по кругу восходит к древним солярным ритуалам. В небольшой заметке, озаглавленной «О каруселях. Благородному московскому обоего пола сословию посвящает кавалерского карусельного собрания член Василий Пушкин», писал: