Миф о поэте мифа (стр. 7 )

Попытаемся выделить в литературно-критическом словаре эпохи те слова и выражения, которые в первую очередь были связаны с именем Пиндара. Таких слов – три; все три были так или иначе связаны с описанием, буквальным или иносказательным, одической композиции. Два из них - уже упоминавшийся нами глагол pindariser и семантически связанное с ним существительное galimatias - впоследствии обрели статус почти терминологический. Третье слово – écart – носило скорее технический характер.

«Pindariser»: в знаменитом словаре Литтре значение глагола «пиндаризировать» (pindariser) определяется следующим образом:

«Pindariser – parler, écrire d’une manière recherchée, ampoulée. Cette idée peu juste, qu’on a conçu de lui, ces imitations vicieuses ont fait naître le mot pindariser, qui se prend en mauvais part...»[99]

Между тем, изначально глагол pindariser - ‘писать, подражая Пиндару; писать возвышенно, как Пиндар' – не нес на себе никаких отрицательных коннотаций. Он приобрел их на рубеже веков: теперь pindariser означало ‘говорить запутанно и напыщенно’. Закрепление за ним подобных коннотаций в XVII в.[100] было связано, прежде всего, с именами Малерба и его учеников и явилось результатом переоценки той барочной поэтики, которая противостояла классицистическому идеалу естественности.[101]

«Пиндаризирование» могло служить означающим для многих частных проявлений барочной замысловатости – прежде всего, для чрезмерной «экономии» текста, делающей его менее доступным для читательского восприятия. Любопытной иллюстрацией этого оттенка значения слова pindariser служит лингвистическая эпиграмма Лакюрна де Сен-Лале:

 

Allons vistement
La soupe se mange -

Je pindarise,

Je pouvois dire:

On mange la soupe... [102]

 

Глаголом pindariser может также характеризоваться поэтическая манера авторов, склонных к неожиданному соединению слов, семантически далеких друг от друга, – в качестве двух элементов оксюморона или в качестве частей составного слова. Сложная композиция одического текста оказывается изоморфной громоздкому и парадоксальному одическому словообразованию. В одной из своих басен (I, 18) А. Удар де Ла Мотт так охарактеризовал поэтическую технику Пиндара:

 

Grand Inventeur d’objets mal enchaînés,

Grand marieur des mots l’un de l’autre étonnés

Il s’entendait à faire une ode…

[курсив наш – Т.С.][103]

 

Сложные слова в одах Пиндара высмеивал еще Аристофан.[104] Использование сложных слов сурово осуждал Малерб, уделяя им особое внимание в своем «Комментарии к Депорту».[105] С его легкой руки поэта, склонного к такому словообразованию, в XVII в. стали называть пренебрежительным словом pindariseur.

Положительных коннотаций глагол pindariser лишился не навсегда: на русской почве он был временно «восстановлен в правах» Тредиаковским («Я всячески старался пиндаризировать, то есть Пиндару во всем подражать…»).[106] Впрочем, и здесь он прошел тот же путь от положительных к преимущественно отрицательным коннотациям. Отличие русского литературно-критического словаря от французского заключалось в том, что здесь словарная единица pindariser раздваивалась : положительные коннотации оставались закрепленными за словом «пиндаризировать», в то время как сатирическое мироощущение Дмитриева и его соратников по литературной борьбе нашло свое воплощение в коротком и экспрессивном «пиндарить».[107]

«Galimatias». Вторым словом, в котором сфокусировались основные обвинения, выдвигавшиеся литературной критикой против Пиндара и пиндарической оды, является слово «галиматья» (galimatias). Если глагол pindariser обозначает процесс создания запутанного текста, то существительным galimatias описывается результат этого процесса:

«Galimatias – discours embrouillé, confus, obscur. Faute d’art et de méthode, où des vérités extrêmement hautes sont peu heureusement expliquées [...] Les oracles deviennent galimatias par la mauvaise disposition de l’organe qui le rend» [108]

Этимология слова «галиматья» туманна и противоречива,[109] спектр его приложений во французском языке XVII в. - широк и разнообразен.[110] Абстрактное представление о галиматье конкретизируется и обретает зримые очертания в одном из самых необычных памятников литературно-критической мысли эпохи - «Description de l'empire de la poésie» (1678), принадлежащем перу Фонтенеля:

«Il y a dans le pays de la Poésie une forêt très obscure et où les rayons du soleil n’entrent jamais. C’est la forêt du Galimatias. Les arbres en sont épais, touffus, et tous entrelacés les uns dans les autres. La forêt est si ancienne, qu’on s’est fait une espèce de religion de ne point toucher à ses arbres, et il n’y a pas d’apparence qu’on ose jamais la défricher. On s’y égare aussitôt qu’on y a fait quelques pas, et on ne saurait croire qu’on se soit égaré. Elle est pleine d’une infinité de labyrinthes imperceptibles, dont il n’y a personne qui puisse sortir. C’est dans cette forêt que se perd la rivière de la Raison».[111]

Эпитет «пиндарический» впервые присовокупил к слову «галиматья» Малерб, о чем свидетельствует в своих воспоминаниях его постоянный секретарь и биограф Ракан:

« Malherbe n’estimoit point du tout les Grecs, et particulièrement il s’estoit déclaré ennemy du galimatias pindarique… » [курсив наш – Т.С.][112]

 

Выражение «пиндарическая галиматья» было сразу же подхвачено его учениками и последователями, склонялось ими на все лады, и хотя обвинения в бессмыслице и сумбуре предъявлялись рационалистической критикой самым разным авторам (например, Корнелю[113]), имя Пиндара оказалось связанным со словом «галиматья» неразрывными узами двух составляющих одной историко-литературной идиомы. Эпитет «пиндарический» стал постоянным.

Важным этапом в истории этого выражения стало его использование Шарлем Перро, который дополнил относительное прилагательное pindarique качественным прилагательными impénétrable (‘непроходимый’) – возможно, не без влияния поэтической топографии Фонтенеля.

В историю литературы словосочетание «пиндарическая галиматья» вошло в 1766 г. благодаря Вольтеру: свою оду, адресованную российской императрице, Вольтер так и назвал - «Galimatias Pindarique sur un carrousel donné par l'impératrice de Russie»:[114]

 

Sors du tombeau, divin Pindare,

Toi qui célébras autrefois

Les chevaux de quelques bourgeois

Ou de Corinthe ou de Mégare;

Toi qui possédas le talent

De parler beaucoup sans rien dire,

Et qui modulas savamment

Des vers que personne n’entend,

Et qu’il faut toujours qu’on admire.

[курсив наш – Т.С.][115]

 

«Écart». В центре полемики о Пиндаре всегда была проблема пространных отступлений в его одах. Ключевое слово здесь – «écart» (‘разрыв’,’отклонение’, ‘нарушение’). Двойственная семантика этого слова соотносила его сразу с двумя контекстами – не только эстетическим, но и этическим. S’écarter – ‘сторониться’, ‘отклоняться’ – значило противопоставить себя всем существующим нормам и правилам – поэтическим и моральным (этот оттенок значения слова «écart» сыграло определенную роль в обращении к Пиндару и его наследию в эпоху Великой Французской Революции). Слово «écart» служит родовым термином для двух других слов – «digression» (‘отступление’), «hardiesse» (‘дерзость’). Общим антонимом для всех слов этого семантического поля служит слово «ordre» (‘порядок’). В своей «Речи о Пиндаре», произнесенной на публичном заседании Академии Надписей и Изящной -П. Шабанон так определял основные свойства поэзии Пиндара:

«…ce qui caractérise essentiellement cette poësie, c’est qu’il y règne plus d’hardiesse, de désordre & d’harmonie que dans toute autre <…> il est comme un loup acharné sur sa proie, & qui la poursuit dans les sentiers les plus détournés, il se fatigue, s’excède & arrive enfin à perte d’haleine à un terme d’où il n’aperçoit qu’à peine la route qu’il tenoit d’abord»[116]

Критикам Пиндара отсутствие каких-либо логически обоснованных связей между частями произведения представлялось «дерзким», «вызывающим» (hardi). Своеобразный итог такого рода упрекам подводит в «Французской Поэтике» Мармонтель, один из наиболее последовательных «обвинителей» Пиндара:

« …Typhée & l’Ætna, à propos des Vers & du Chant ; l’ Éloge d’Hieron, à propos de l’Ætna & de Typhée : voilà la marche de Pindare. Ses liaisons le plus souvent ne sont que dans les mots & dans la rencontre accidentelle & fortuite des idées ».[117]

Но даже Ф. Блондель, которого можно не колеблясь причислить к почитателям поэтического дара Пиндара, не отрицал наличия в его одах неоправданно затянутых отступлений, почти не связанных с основным текстом:

«Ce que l’on trouve de mauvais dans les ouvrages de Pindare, ce sont ses énormes digressions ou parecbases, qui ont le plus souvent si peu de rapport au sujet principale de l’Ode, qu’elles y paroissent cõme de grandes pieces de drap d’or, cousuës à des étoffes de peu de valeur»[118]

Впрочем, Блондель оправдывает существование этих «огромных отступлений» окказиональным, вынужденным характером поэзии Пиндара и его потребностью в сюжетах истинно возвышенных:

«…il faut se souvenir que Pindare avoit à loüer des personnes qui pour l’ordinaire avoient si peu de merite, qu’il n’y avoit rien à dire d’eux ; et qu’ainsi il falloit bein qu’il cherechast de la matiere au dehors, sur laquelle il pût s’élever ; parce que ces miserables Athletes qu’il loüoit, vouloient avoir des Odes fort longues pour leur argent…»[119]