Миф о поэте мифа (стр. 20 )

Как известно, любая система основывается как минимум на одной оппозиции. После знаменитого исследования и роль «дуальных моделей» в истории русской культуры является фактом общеизвестным.[312] В то же время некоторые существенные для европейского литературного сознания противопоставления – такие, например, как противопоставление Пиндара Горацию, - в России XVIII века были ослаблены или полностью отсутствовали. Это обстоятельство значительно снижает шансы хоть как-то систематизировать разрозненные данные, находящийся в нашем распоряжении. Недостаток систематического начала делает русский материал менее доступным для всякого рода классификаций и теоретических обобщений, но ничуть не менее значимым с историко-литературной точки зрения.

Фигура Пиндара в русской поэзии XVIII – начала XIX века – частный, хотя и чрезвычайно показательный, случай действия сложных оптических механизмов в истории русской культуры: здесь мы имеем дело с «двойным преломлением» реальности. Русская поэзия получила в свое распоряжение образ Первопоэта, однажды уже воспринятый немцами и французами. Этот мифологический, по сути своей, образ был неоднократно приспособлен к конкретным нуждам той или иной литературной ситуации. Разнородность «обязанностей», которые в тот или иной момент на него возлагались, почти лишает нас возможности понять общую логику развития событий, проследить и описать тот историко-литературный процесс, который можно было бы назвать «эволюцией искажения образа».

Впрочем, дальнейшая де-материализация на русской почве уже существующего мифа не исключала отдельных попыток обращения к Пиндару напрямик, через голову западноевропейских посредников. Такого рода попытки были, действительно, очень немногочисленны и связаны, главным образом, с идеологическими нуждами российской империи второй половины восемнадцатого столетия (в первую очередь - с «греческим проектом» Екатерины II); но именно они обусловили вторую, принципиально важную, составляющую образа «русского Пиндара» и на долгие годы определили судьбу жанра торжественной оды в России.

У Тредиаковского, Ломоносова, Петрова, Державина и некоторых других авторов, обращение которых к Пиндару не носило чисто автоматического характера, интерес к греческому лирику был вызван своими, специфическими обстоятельствами. Каждому из них было важно выделить в творчестве Пиндара (точнее, в своем представлении о его творчестве) определенный аспект, который мог вовсе не являться сколько-нибудь существенным для остальных поэтов. Приведение существующей проблематики к какому-либо «общему знаменателю» не кажется в данном случае ни возможным, ни даже желательным.

Общетеоретические интересы и сиюминутные задачи, побудившие того или иного литератора обратиться к наследию Пиндара, вынесены нами в подзаголовки соответствующих разделов.

ГЛАВА I.

В.К. ТРЕДИАКОВСКИЙ:

ОТ ИМЕНИ К ЖАНРУ. УТВЕРЖДЕНИЕ КАНОНА

 

Тредиаковский как «первый».

Одним из наиболее привлекательных, наиболее распространенных и, в то же время, наименее приемлемых понятий, которыми оперировала и оперирует историко-литературная наука, является понятие первенства (в «порядковом», а не «состязательном» смысле этого слова). Это естественно и легко объяснимо: представление о поступательном движении как об основном механизме истории литературы, с одной стороны, и необходимость так или иначе систематизировать и организовать существующий материал для дальнейшего его изложения – с другой, заставляют историков литературы располагать авторов и их произведения «по порядку». Но любое присвоение номеров зависит от избранной точки зрения, – точнее, точки отсчета. Поэтому не только мифологизированный образ Первого Поэта, но и куда более приземленные и конкретные представления о литераторе, явившемся родоначальником того или иного жанра или впервые справившемся с определенной стилистической задачей, казавшейся непреодолимой его соотечественникам и современникам, характеризуется высокой степенью условности и субъективности (наиболее ярким примером такого рода условности служит суждение Буало о роли Малерба в истории французской поэзии «Enfin Malherbe vint et le premier en France…»).

Учитывая специфику русской культуры XVIII века – ее общую ориентацию на западные образцы и ее тенденцию к полному разрыву с допетровской культурной традицией, - мы можем с большей уверенностью и с меньшим количеством оговорок судить о том или ином произведении как о первом в своем роде (и жанре), а потому – обладающем некоторой абсолютной ценностью и истинностью.[313] Что касается жанра оды, день его рождения принадлежит к числу наиболее точно зафиксированных событий в истории русской литературы. Первая русская ода – «Ода торжественная о сдаче города Гданска», принадлежащая перу , - датируется июлем 1734 года. Впрочем, даже и в этом случае исследователей занимал вопрос, была ли эта ода «на самом деле» первой или все-таки не была.[314] Эта проблема, безусловно, заслуживает отдельного рассмотрения, но, в свете избранного нами ракурса, более важным для нас сейчас является именно общепринятое представление об этом тексте как о «точке отсчета» истории одического жанра в России, а главное, - уверенность в этом самого Тредиаковского:

«Я впрочем, и не даю моей Оды за совершенство в сем роде материи, и при Имени похваляемом и воспеваемом в ней, она нечто имеет в себе, как мнится, несколько небесславное, а именно, самая первая есть на нашем Языке».[315]

«Тредиаковский мыслил себя первооткрывателем новой русской литературы: он первым ввел новые для России европейские поэтические правила, сочинил первую торжественную оду, первый трактат, узаконивавший европейские литературные жанры («Новый и краткий способ…»), первые труды по поэтике отдельных жанров…».[316] Этот список литературных открытий Тредиаковского можно было бы продолжить, добавив к нему и «первый роман», и «первую эпопею», и «первые труды по метрике и ритмике русского стиха», и многое, многое другое. В течение долгого времени Тредиаковский последовательно и педантично «осваивал» литературное пространство европейского классицизма, но, по его собственному признанию, в ряду остальных своих нововведений своей первой оде он отводил совершенно особое место.[317]

Как известно, оде «О сдаче города Гданска» Тредиаковский предпослал небольшой теоретический трактат - «Рассуждение об оде вообще». Литература, посвященная этим двум произведениям, анализирующая их вместе или по отдельности, достаточно обширна.[318] Мы же остановимся сейчас лишь на одном аспекте темы «Тредиаковский и ода», принципиально важном для основной проблематики нашего исследования: ведь именно 1734 год – год выхода в свет «Оды…» и «Рассуждения» - можно (как всегда, с определенной долей условности) считать датой первого упоминания имени Пиндара в России.

Тредиаковский как экспериментатор.

Тредиаковский был, прежде всего, теоретиком и оставался им даже в своей поэтической практике.[319] По словам , «самая поэзия Тредиаковского была как бы системой примеров к определенным эстетическим положениям».[320] Неслучайно, издавая в 1752 году два томика своих произведений, Тредиаковский напечатал в них вперемешку научные статьи со стихами (именно здесь им были опубликованы вторая редакция оды «О сдаче города Гданска» и вторая редакция «Рассуждения»).[321] Чрезвычайно показательным является заглавие одного из разделов этого сборника - «Несколько Эзоповых басенок, для опытка гексаметрами иамбическим и хореическим составленных» [курсив наш – Т.С.]. Опытный по преимуществу характер поэзии Тредиаковского нашел свое наиболее яркое выражение именно в оде 1734 года «О сдаче города Гданска».

К работе над ней Тредиаковский возвращался неоднократно: ода претерпела две метрические редакции – силлабическую и силлабо-тоническую,[322] - и целый ряд стилистических изменений. Текст этот был принципиально важен для Тредиаковского: с него начинался жанр; на его основе должен был быть разработан новый канон, новый образец для подражания. Слово «вообще» в заглавии «Рассуждения» далеко не случайно: ода «О сдаче города Гданска» мыслилась Тредиаковским именно как «ода вообще», как ода singularia tantum, ода-тема, вариациями на которую должны были стать все последующие произведения, созданные в этом жанре на русском языке.

Первая русская ода окружена парадоксами со всех сторон. Во-первых, ее «лабораторная» природа вовсе не отрицает прагматических характеристик, свойственных любому панегирику, - хотя на первый взгляд и кажется странным, что смелый для своего времени лингвопоэтический эксперимент мог при этом с успехом служить обычным идеологическим нуждам – воспеванию правителя (в данном случае – правительницы) и прославлению военной мощи его страны. Во-вторых, и «Ода», и «Размышление» были напечатаны с параллельным немецким переводом , литературная позиция которого служила в этот период моделью поведения для Тредиаковского.[323] В-третьих, как известно, «образцовая русская ода» явилась близким переложением, а местами и точным переводом оды Буало «На взятие Намюра» (1693), к которой мы обращались в первой части нашей работы.[324] Таким образом, мы имеем здесь дело с усложненной, «тройной» социо-культурной перспективой.

Само по себе подражание французскому оригиналу является в данной ситуации скорее правилом, чем исключением. В качестве факторов, якобы противоречащих ориентации Тредиаковского на этот текст как на образцовый, исследователи традиционно отмечают сугубо экспериментальный характер оды «На взятие Намюра», а также ее обособленное положение по отношению к другим произведениям Буало. На самом деле, ни одно из этих обстоятельств такой ориентации не противоречит. Парадокс же заключается в том, что в качестве канонического Тредиаковским был избран текст, к началу XVIII века подвергнутый всевозможным пародийным издевательствам, искажениям и насмешкам, - как во Франции, так и за ее пределами (прежде всего, в Англии, после «Английской Баллады на Французскую Оду» Мэтью Прайора).

Ода «На взятие Намюра» явилась своеобразным «центром притяжения» бурлескного жанра, излюбленным объектом нападок на пиндарическую оду и наиболее удобным поводом для атаки на самого Пиндара. Тиражи изданий, в которых появлялись пародии на «пиндарический опус» Буало, – например, тиражи ежегодных сборников «Забавных и новых пьес как в стихах, так и в прозе» [«Recueil de pièces curieuses et nouvelles tant en prose qu’en vers»], два выпуска которых были почти целиком «посвящены» оде «На взятие Намюра», - для своего времени были достаточно велики. Распространению пародий способствовал и «институциональный» характер французского общества на рубеже XVII-XVIII веков. Тредиаковский, долгое время находившийся во Франции, внимательно следивший за всей печатной продукцией и постоянно вращавшийся как в салонах, так и в академических кругах,[325] не мог ничего не знать об этих пародиях. Ему не могло не быть известно крайне пренебрежительное отношение к оде «На взятие Намюра», распространенное не только среди противников Буало, но даже среди почитателей его творчества (эти последние, признавая неудачность отдельных произведений своего кумира, чаще всего приводили в пример именно военную оду 1693 года, - пытаясь, как правило, оправдать Буало тем, что жанр пиндарической оды не был ему прежде знаком, привычен и «сподручен», - в отличие, например, от сатиры или послания – жанров, в которых он мог полностью проявить себя).