Миф о поэте мифа (стр. 12 )

Persécuteurs atrabilaires

Des grands talents et des vertus;

Et, si dans ma patrie ingrate

Tu rencontres quelque Socrate,

Tu trouveras vingt Anitus.

В последней строфе автор «спохватывается»: вместо того, чтобы превозносить деяния «новой Амазонки» и воспевать устроенные ей игры, он, забыв о теме оды, заявленной в названии, вновь говорил о Франции и французах. В этом, по мнению Вольтера, и заключается истинное подражание творческой манере Пиндара:

 

Je m’aperçois que je t’imite.

Je veux aux campagnes du Scythe

Chanter les jeux, chanter les prix

Que la nouvelle Thalestris

Accorde aux talents, au mérite;

Je veux célébrer la grandeur,

Les généreuses entreprises,

L’esprit, les grâces, le bonheur,

Et j’ai parlé de nos sottises.

 

«L’Ode pindaro-eutraplique». Турция объявила войну России осенью 1768 года. Естественно, русско-турецкая война сразу же становится основной темой переписки Вольтера с российской императрицей. В письме, адресованном Екатерине и отправленном из Ферне 15 ноября, Вольтер пишет:

«S’ils vous font la guerre, madame, il pourra bien leur arriver ce que Peirre-le-Grand avait eu autrefois en vue, c’était de faire de Constantinople la capitale de l’empire russe…»[186]

Проекты Вольтера носили зачастую явно утопический характер: так, в своих письмах он несколько раз возвращался к идее возможной коронации Екатерины в Афинах или Константинополе.[187] Русско-турецкая война воспринималась Вольтером по аналогии с греко-персидскими войнами[188] и интерпретировалась им как одно из воплощений вневременного сражения культуры и варварства. [189]

«Пиндаро-евтрапелическая» ода 1770 г. не была первым поэтическим откликом Вольтера на русско-турецкую войну: к 1768 г. относится его ода «Sur la guerre des Russes contre les Turcs», состоящая наполовину из философских речений (ср. ее начало: «L’homme n’était né pour égorger ses frères…»), наполовину из прямых призывов к святой освободительной борьбе:

 

Combattons, périssons, mais pour notre patrie.

Malheur aux vils mortels qui servent la furie

Et la cupidité des rois déprédateurs!

…………………………………….

Frappez, exterminez les cruels janissaires,

D’un tyran sans courage escalves téméraires![190]

 

В последней строфе оды сконцентрированы образы и мотивы, связанные с традиционной для европейской оды «ближневосточной темой», генезис которой был впервые прослежен .[191] Реализация метафор, оживание «устойчивых тем» и застывших образов, помещенных в питательную среду исторической реальности, возвращение «алгебраическим означениям» (выражение Пумпянского) исходно присущего им смыслового потенциала всегда играет роль «динамизирующего» фактора в процессе литературной эволюции:[192]

 

La Minerve du Nord vous enflamme et vous guide;

Combattez, triomphez sous sa puissance égide.

Gallitzin vous commande, et Bysance en frémit;

Le Danube est ému, la Tauride est tremblante;

Le sérail s’épouvante,

L’univers applaudit.[193]

 

Первые строки «Пиндаро-евтрапелической» оды подхватывают заключительные строки оды 1768 г.:

 

Au fond d’un sérail inutile

Que fait parmi ses icoglans

Le vieux successeur imbécile

Des Bajazets et des Orcans?

Que devient cette Grèce altière,

Autrefois savante et guerrière,

Et si languissante aujourd’hui...[194]

 

Восприятию од 1768 и 1770 гг. в качестве двух частей единого текста способствовала и практика их публикации: в большинстве изданий Вольтера «Пиндаро-евтрапелическая» ода называлась просто «пиндарической» и была отделена от предыдущего текста только этим коротким заглавием.

Издатель Полного Собрания Сочинений Вольтера 1833 г. М. Бешо воспроизводит полное заглавие оды - «Ode Pindaro-Eutraplique au sujet de la guerre présentée en Grèce, par le secrétaire du prince Dolgoruki, juin 1770 » - в примечаниях, сопровождая его при этом следующим осторожным комментарием :

« Il est à croire que ce titre est celui que porte l’édition originale. Mais n’ayant pas pu me procurer cette édition originale, je n’ai pas osé m’appuyer sur l’autorité de Fréron¼»[195]

Видимо, недоверием к авторитету Э.-К. Фрерона - редактора Anné Littéraire, первым опубликовавшего «Пиндаро-евтрапелическую» оду, объясняется и отсутствие в большинстве изданий предисловия, предпосланного ей автором, и послесловия, следующего за нею, и обширного комментария, сопровождающего текст в журнальной публикации. Между тем, пародийное измерение этого произведения Вольтера складывается как раз из названия, предисловия и комментария, которые выполняют в данном случае конструктивную, а не орнаментальную функцию. В предисловии Вольтер так расшифровывает название оды:

« Bien des lecteurs n’entendront peut-être pas ce mot sçavant, formé du Grec. Eutraplique ou Eutrapélique veut dire bien tourné ; Eutrapélie, qui dans notre Langue est plus d’usage qu’Eutraplique, signifie une tournure ingénieuse, une manière de plaisanter agréablement. Eutrapélie s’emploie encore pour facétie, scarrilité, bouffonnerie. Ainsi une Ode Pindar-Eutraplique est la même chose qu’une Ode Pindaro-Comique ou Lyrico-Bouffone ».[196]

Определяя жанр своего произведения составными эпитетами pindaro-comique и lyrico-bouffone, Вольтер как бы дважды вписывает его в традицию пародий на пиндарическую оду: дело здесь не только во внутреннем противоречии, содержащемся в этих эпитетах (каждый из них представляет собой яркий пример оксюморона), но и в самой форме сложного прилагательного, которая, как уже отмечалось, со времен Аристофана служила прямой пародийной отсылкой к поэзии Пиндара.

Вольтер сопровождает подробным комментарием почти каждое мифологическое имя, которыми изобилует текст оды (в публикации Фрерона это сразу бросается в глаза: все имена собственные здесь выделены курсивом).[197] Авторский комментарий призван вписать текст оды в широкий мифологический текст, соотнести упоминаемые в нем исторические реалии с событиями мифологической древности. Большая часть подобных аллюзий носит нарочито искусственный характер и может служить отсылкой к мифологическим аллюзиям в одах Пиндара. С другой стороны, само по себе введение в текст комментария, едва ли не превосходящего этот текст своим объемом, является приемом уже не пародийным, а сатирическим:[198] критике подвергается здесь идея ориентации на узкую аудиторию избранных читателей, способных самостоятельно, без помощи комментатора, оживить в памяти весь круг необходимых ассоциаций («Bien des lecteurs n’entendront peut-être pas ce mot sçavant…»).

По своему идейному содержанию «пиндаро-евтрапелическая» ода почти не отличается от оды 1768 года. Центральным здесь также является восходящее ко второй половине XVI в. представление о завоевании Турции как о новом крестовом походе:[199]

 

Voici le vrai temps des Croisades

François, Bretons, Italiens,

C’est trop supporter les bravades

Des oppresseurs des vos Chrétiens.

Un ridicule fanatisme

Fit succomber votre héroïsme

Sous ces tyrans victorieux.

Ecoutez Pallas qui vous crie:

“Vengez moi, vengez ma Patrie;

Vous irez après auх saints lieux…

 

Монолог Афины занимает собою шесть из десяти строф оды, т.е. больше половины текста. Появление в тексте оды этого аллегорического персонажа вносит в него дополнительный игровой элемент, и – еще больше запутывает читателя, почти лишая его надежды на выход из лабиринта «пиндарической галиматьи». В уста богини автор вкладывает идеи, не раз высказанные им самим в самых разных «серьезных» своих произведениях, как поэтических, так и философских:

 

Je veux ressusciter Athènes.

Qu’Homère chante vos combats,

Que la voix de cent Démosthènes

Ranime vos cœurs et vos bras.

Sortez, renaissez, Arts aimables,

De ces ruines déplorables

Qui vous cachaient sous leurs débris;

Reprenez votre éclat antique,

Tandis que l’opéra comique

Fait les triomphes de Paris.

 

Здесь, так же, как и в «Галиматье пиндарической», современная Франция и Греция, находящаяся под турецким гнетом, сливаются в едином образе страны, утратившей свои культурные ценности, страны, золотой век которой - в прошлом. Как это нередко бывает у Вольтера, философские максимы соседствуют здесь с прямыми выпадами против конкретных лиц: так, упоминание о процветании в Париже жанра комической оперы служит явной отсылкой к творчеству нелюбимого -Б. Руссо.

Возрождение античной Греции описывается Палладой как возвращение душ в исходно присущие им обиталища, возвращение аллегорий в покинутые ими пейзажи:

 

Rendons aux Fleuves leurs Naïades ;

Aux vastes Forêts leurs Driades,

Les Tritons aux profondes mers…

 

Российская императрица появляется в этом же аллегорическом контексте. Афина объявляет себя покровительницей Екатерины:

 

C’est moi qui conduis Catherine

Quand cette étonnante Héroïne,

Foulant à ses pieds le Turban,

Réunit Thémis & Bellone,

Et rit avec moi sur son trône

Du Talmud & d’Alcoran.[200]

 

Последняя строфа оды вновь возвращает читателя во Францию второй половины XVIII столетия. На смену мифологическим героям здесь приходят современники Вольтера, названные и не названные; здесь же появляется и его собственное имя:

 

Je dictai l’Encyclopédie

Cet ouvrage qui n’est pas court,

A d’Alembert que j’étudie,

A mon Diderot, à Jaucourt

J’ordonne encore au vieux Voltaire