Миф о поэте мифа (стр. 29 )

Sont en foule autour de son trône.

Viens chanter cette Thalestris

Qu’irait courtiser Alexandre...[460]

 

Ода «На Великолепный Карусель». Анализ текста.

Карусель был первым спортивным (хотя бы отчасти) состязанием, послужившим поводом для торжественной оды. До этого оды были приурочены только к «календарному циклу» придворных праздников и к отдельным военным победам. Если отнесение оды к разряду «горацианских» предполагало определенную тематическую окраску этого произведения - хотя бы наличие в ней некоторого набора философских рассуждений, - то пиндарическая ода включала в себя широкий диапазон произведений, объединенных общей восклицательной интонацией, а также общей композиционной структурой (истолкованной с той или иной степенью адекватности). Ни во Франции, ни в России поэты прежде не обращалась непосредственно к тематике эпиникиев (редким примером подобного рода сочинения в новоевропейской поэзии могут служить «Стансы на турнир» Полициано).[461]

Создание оды, посвященной конным ристаниям, возвращало имени Пиндара то самое «предметное содержание», об утрате которого писал в своей работе Пумпянский.[462] Мы можем говорить о своеобразном оживании знака, о частичной реализации «полумифологического эпонима особого вида поэзии»[463]. Образ Пиндара, конечно, не лишался своих мифологических или «полумифологических» черт, но, по крайней мере, представление об «особом виде поэзии» становилось более конкретным.

Если Вольтер начинает свою «Галиматью» с обращенного к Пиндару призыва «восстать из гроба» и воспеть российскую императрицу, то Петров, наоборот, хочет, чтобы звуки од Пиндара на время стихли:

Молчите, шумны плесков громы,

Что слышны в Пиндара устах,

Взмущенны прахом ипподромы,

От коих в Тибра стон брегах.

И вы, поторы Олимпийски,

Вы в равенстве стать с оным низки…

 

Олимпийские игры уступают новому зрелищу в размахе и великолепии, а потому не заслуживают того, чтобы быть воспетыми. Здесь Петров несколько видоизменяет мотив соответствия времени жанру. Как мы помним, этот мотив был введен в русскую оду Ломоносовым в Хотинской оде также в связи с образом Пиндара.[464] К этому мотиву примыкает еще один важный элемент одического прославления, который можно условно назвать мотивом «исторической сослагательности»: все в истории, как реальной, так и мифологической, сложилось бы иначе – лучше и справедливее, если бы нынешние российские герои и героини жили в древности:

 

Все б греки в Илионе пали,

Коль сии б девы их сражали;

Ручьями кровь их в понт текла.

<…> И тщетно было б то коварство,

Что плел с Уликсом Диомид:

Поднесь стояло б Трои царство

И гордый стен Пергамских вид.

 

Карусель – «бескровная война» - служит практическим решением того «конфликта батализма и пацифизма», о котором писал Пумпянский как об «основной политической теме, проходящей через всю историю европейской оды».

 

Я в восхищении глубоком

Театр войны бескровной зрю,

Бегущих провождая оком,

Я разными страстьми горю.

 

Петров, так же, как и Вольтер, не присутствовал на самом Каруселе. Оба черпали сведения об этом мероприятии, главным образом, из периодической печати своего времени: Вольтер, скорее всего, - из подробного отчета о празднике, помещенного в Mercure de France,[465] Петров – из июльского приложения к «Московским ведомостям». Но если «Галиматья» Вольтера содержит в основном абстрактные рассуждения, то Петров своей одой претендует на роль очевидца, со всей возможной достоверностью и максимальным количеством подробностей, хоть и при помощи аллегорических образов и мотивов, живописующего происходящее. Иллюзия присутствия подчеркивается нагнетанием в тексте глаголов восприятия в первом лице, единственном числе и настоящем времени - «я слышу», «я вижу» («зрю») и т.д.:

 

Я странный слышу рев музыки!

То дух мой нежит и бодрит;

Я разных зрю народов лики!

То взор мой тешит и дивит.

В порфирах Рим, Стамбул, Индия

И славы под венцом Россия

Открыли мыслям тьму отрад!

И зависть, став вдали, чудится,

Что наш толь весел век катится,

Забыла пить змеиный яд.

 

Прерывистость изображения, постоянный перевод взгляда с одной картины на другую также способствует созданию впечатления непосредственности происходящего. Зрелище столь великолепно, что у поэта разбегаются глаза, - поэтому он и «перескакивает» с одной темы на другую, заранее не предупредив об этом читателя. Подобная «игра в описание» представляет для нас особый интерес в свете размышлений об описательной природе одического жанра и возможной трактовке оды как «аллегорического резюме» праздника.

Избранный Петровым стиль «репортажа с места событий» находится в противоречии с латинизирующим синтаксисом его оды: инверсий здесь едва ли не больше, чем фраз с прямым порядком слов:

 

Но что за красоты сияют

С гремящих верха колесниц,

Что рук искусством превышают

Диану и ее стрелиц?

 

Несмотря на царящий в оде беспорядок, ее внешняя организация подчинена законам кольцевой композиции: начав с упоминания Пиндара и мотива превосходства нынешних времен над древностью, Петров тем же и заканчивает. Если весь текст оды был построен на сопоставлении истории и современности, то в последней строфе оды они совмещаются: благодаря Каруселю, устроенному императрицей, поэту удалось перенестись во времена глубокой древности и побывать на всех играх, когда либо воспетых Пиндаром.

 

Благополучен я стократно,

Что в сем златом живу веку,

Где мал, велик, где безызъятно

Щедрот монарших пьют реку.

Я видел Иссфм, Олимп, Пифию,

Великолепный Рим, Нимию

В иных огромности чудес;

Я зрел Демоклов и Феронов,

Которых шумом лирных звонов

Парящий Фиванин вознес.

 

Благодаря тематике своей самой известной оды Петров оказывался «возродителем» пиндарической традиции в гораздо большей степени, чем Ломоносов, чье уподобление античному лирику носило сугубо условный характер и полностью находилось в сфере означающего, практически никак не затрагивая означаемого. Утверждению Петрова в роли русского Пиндара (сразу заметим – весьма неустойчивому и временному) способствовал, конечно, и тот известный факт, что ода «На великолепный карусель», переданная Екатерине через Потемкина и Орлова, очень понравилась Екатерине, в знак чего ее автор был пожалован золотой табакеркой, 200 червонцами, а также правом ношения шпаги.[466]

Но и здесь не обошлось без очередной историко-литературной случайности: в результате «тематического» сближения имен Пиндара и Петрова к числу жанровых признаков пиндарической оды начали причислять подробные описания лошадей, которые встречались в оде Петрова, но которых мы почти не найдем в поэзии самого Пиндара.[467] В его эпиникиях мотив конского бега, образ несущихся по ипподрому лошадей и влекомых ими колесниц служил, главным образом, материалом для сравнений и метафор,[468] (исключением было упоминание имени коня Ференика в первой, самой читаемой, олимпийской оде). Описательность в принципе не была свойственна его творческой манере. Склонность Петрова к введению в лирику дескриптивных элементов была совершенно самостоятельной и чрезвычайно важной чертой его поэтики, никак не связанной с обращением к наследию Пиндара:[469]

 

Убором дорогим покрыты,

Дают мах кони грив на ветр;

Бразды их пеною облиты,

Встает прах вихрем из-под бедр:

На них подвижники избранны
Несутся в путь, песком устланный,

И кровь в предсердии кипит.

Душевный дар изнесть на внешность,

Явить нетрепетну поспешность;

Их честь, их царский взор крепит.

 

Именно эта строфа оды «На Великолепный Карусель» - точнее, первое ее четверостишие, - стала центральным объектом нападок на Петрова, главной мишенью многочисленных сатир и пародий, самой известной из которых является, безусловно, «Дифирамв Пегасу» - четвертая «вздорная ода» .

 

Пародийная реакция на оду Петрова и ее влияние на воспритие образа Пиндара в России. Наиболее подробный анализ «Дифирамва Пегасу» был дан в классическом исследовании , который впервые и указал на тот факт, что, в отличие от остальных вздорных од Сумарокова, четвертая была направлена не против Ломоносова, как считалось прежде, а против Петрова.[470] Гуковский объясняет столь резкое неприятие Сумароковым петровской оды его нетерпимостью к описательной струе в поэзии вообще:

« Он [Петров – Т.С.] последовательно описывает в своей оде ход игрищ на карусели, по порядку, и останавливаясь на изображении каждого этапа <…> Ни у Ломоносова, с его парением в абстрактном лиризме, ни у Сумарокова с его разумным и простым «языком чувства», ни у Хераскова конкретный предмет, чувственно-познаваемый мир в своем зрительном или звуковом облике не фигурировал в качестве самоценного мотива. Петров сделал первые, еще робкие шаги к овладению искусством живописать предметы при помощи резкой метафоры, эпитета со значением чувственного свойства, характерной детали и т.д. <…> Сумароков резко недоброжелательно отнесся к живописующей, образной и описывающей вообще струе, внесенной в лирику Петровым».[471]

Уже само название сумароковской оды – «Дифирамв Пегасу» – свидетельствует о ее тематическом фокусе, положившем начало целой традиции. Наряду с запутанностью синтаксиса, отсутствием очевидных логических связок между частями произведения, использованием «устарелых» и сложных слов и другими чертами одической стилистики, изображение лошади, в особенности бегущей, становится, с легкой руки Сумарокова, общим местом всех пародий на пиндарическую оду, тем «трамплином», без которого невозможно действие в тексте «пародийной функции». В этой травестийной традиции образ крылатого коня Пегаса, утративший ореол символической бесплотности, становится неотличим от коней–участников ристаний[472]:

 

О конь, о конь пиндароносный,

Пиитам многим тигрозлостный,

Подвижничий в ристаньи игр!

По путешествии обширном,

При восклицании всемирном:

«Да здравствует пернатый тигр!»[473]

 

В написанной многим позже «Оде в громко-нежно-нелепо-новом вкусе» Панкратия Сумарокова, направленной против архаистов, автор также соединяет образ Пегаса, составные эпитеты, служившие «пародийным знаком» языка Пиндара еще у Аристофана, и мотив легкого преодоления пространства, позволяющего бесконечно отклоняться от намеченного заранее маршрута (именно эта метафора пространных отступлений от основной темы в одах Пиндара была общим местом всей европейской антипиндарической критики):