Миф о поэте мифа (стр. 22 )

 

В своих песнях, в вечность преславных,

Пиндар, Гораций несравненны

Взнеслися до звезд в небе явных,

Как орлы быстры, дерзновенны.

(1734)[345]

 

и

 

В слогах толь высокопарных,

Пиндар, Флакк по нем, от мглы

Вознеслись до светозарных

Звезд, как быстрые Орлы.

(1752)[346]

 

Аллегорический мотив «парения орла», традиционно связанный в европейской традиции именно с образом Пиндара, также «распространяется» Тредиаковским на Горация. От объединения двух имен и стоящих за ними традиций Тредиаковский не отступает и в своей силлабической оде «Императрице Елизавете Петровне в день ее коронования», написанной через восемь лет после «Гданской» оды:

 

Всуе восхищаюсь на горы,

Где лик нежных муз обитает,

Всуе песнописцев соборы

Ум в помощь себе призывает;

Аполлин с хором неисправен,

Ни Пиндар, ни Гораций равен

К должной Елисаветы славе,

Днесь монархини увенчанны,

Милостей в знак от бога данны,

Освященны в вечном уставе.[347]

 

Как совершенно верно замечает , «разговор о Пиндаре» перемещается в сферу общих характеристик античных образцов оды»,[348] более того: рядом с именем Пиндара появляется не только имя Горация, но и имена мифологических поэтов-певцов – Орфея и Амфиона:

 

Не буде б ревности сердечной,

Что имеет к Анне жар вечный,

Моея глас лиры сравнился,

То бы и сам Орфей фракийский,

Амфион купно б и фивийский

Сладости ее удивился

(1734)[349]

Подобное объединение Пиндара с мифологическими персонажами встречалось и в европейской практике, но в этом тоже выражалась его исключительность, отличие от всех остальных реально живших поэтов. Именно этой своей исключительности Пиндар практически лишается у Тредиаковского.[350]

Тенденция к снятию или ослаблению тех оппозиций, на которых строится «Discours» Буало, выражается не только в объединении Пиндара и Горация, но и в парадоксальном упоминании Малерба в качестве представителя пиндарической традиции. Говоря о возможных причинах неуспеха своей пиндарической оды у современной ему французской аудитории, Буало отдельно оговаривает ее привычку к «sages emportements de Malherbe». Тредиаковский, повторяя рассуждения Буало о поэтическом восторге, добавляет «от себя»:

«Гораздо ж не мал Энтузиасм в Одах и господина Малгерба, славного лирического Пииты Французского».[351]

Конечно, здесь можно увидеть попытку Тредиаковского обобщить и примирить между собой противоречивые, по сути, суждения Буало о творчестве Малерба, высказанные им с разницей в 19 лет – в 1674 и 1693 годах соответственно. Конечно, с того дальнего расстояния, с которого смотрел Тредиаковский на всю предшествующую литературную традицию, рядом оказывались и Пиндар, и Гораций, и Малерб. И все же Тредиаковский не мог не знать о том, что именно этому «славному лирическому Пиите Французскому» принадлежало первенство в высказываниях о пиндарической «галиматье» и что ничего более враждебного и чуждого поэтике пиндаризма, чем наследие Малерба и его учеников, невозможно было найти во французской поэзии XVII-XVIII веков.

Перед нами – один из наиболее ярких примеров, подтверждающих невозможность «линейного подхода» к истории литературы: Буало, превозносивший Малерба и отвергавший Ронсара, защищает Пиндара, отвергаемого Малербом, но именно этого последнего впоследствии привлекает в качестве примера пиндарического восторга Тредиаковский, переводя Буало на русский язык и пытаясь приложить его теории к нуждам находящейся в процессе становления русской литературы. При всей примитивности подобного описания и всей сумбурности очерченной ситуации, она чрезвычайно показательна: в пространстве европейского классицизма две параллельные прямые перестают быть параллельны третьей и перпендикулярны одной и той же прямой - правила Эвклидовой геометрии больше не работают, и мы не можем определенно ответить на вопрос о принадлежности каждого из перечисленных авторов к той или иной традиции. В определенном смысле «синтезирующий подход» Тредиаковского, в котором, по мнению , «нельзя не видеть сознательной установки»,[352] можно трактовать именно как попытку добавить «третье измерение» к привычным, «плоскостным» историко-литературным моделям.

Ж.-Б. Руссо в своей оде «Малербу, против хулителей античности» («À Malherbe, contre les détracteurs de l’antiquité») писал, обращаясь к суровому обвинителю древних:

 

Maintenant ton ombre heureuse,

Au comble de ses desirs,

De leur troupe généreuse

Partage tous les plaisirs.

Dans ces bocages tranquilles,

Peuplé de myrthes fertiles

Et de lauriers toujours verts,

Tu mèles ta voix hardie

A la douce mélodie

De leur sublime concerts…[353]

Упоминание Тредиаковским Малерба, сыгравшего ключевую роль в коренном изменении коннотаций глагола «пиндаризировать» на рубеже XVI-XVII веков - с положительных на сугубо отрицательные, - не мешает Тредиаковскому тут же охарактеризовать собственный лингвопоэтический метод как «пиндаризирование». О своей оде он пишет:

«Я всячески старался пиндаризировать, то есть Пиндару во всем подражать, так что я в ней меч сердитым, а трезвым пианство назвал, и прочия многия, гораздо дерзновенныя, употребил фигуры, с великолепием наивозможным мне слов, по примеру древних Пиит Дифирамбических, как то видно из всея Оды, а наипаче в четвертой надесять строфе, из фигуры, называемыя Гипербола, которая, хотя и чрезвычайна, и с правдою мало схожа, но Дифирамбичества, чтоб вольно было так сказать, предерзостнаго законом позволенная».[354]

Пиндаризирование у Тредиаковского «превращается в теоретический маневр, позволяющий, не порывая с классицистической установкой, связать оду с церковнославянской литературной традицией».[355] С другой стороны, использование термина «пиндаризировать» в данном контексте – а попытку «пиндаризировать» Тредиаковский явно ставит себе в заслугу - служит сигналом обращения к поэтике французского барокко (при этом необходимо учитывать сложный механизм противопоставления западноевропейского барокко – польскому и южнорусскому: ведь именно на его фоне осуществлялось противопоставление новой русской оды панегирикам силлабической традиции, - в том числе, и в рамках творчества самого Тредиаковского).

 

Тредиаковский как основатель жанра.

С именем Пиндара сразу оказывается связанным основной парадокс русской оды, в то же время являющийся ее конститутивным признаком: самому высокому жанру самой строгой жанровой системы – классицизма - не только разрешено, но и предписано не подчиняться никаким правилам, нарушать все имеющиеся нормы и смешивать различные стилистические регистры. Все эти свойства автоматически приписываются одам самого Пиндара.

Одной из отличительных черт барочной поэтики является использование большого количества риторических фигур. Первая русская ода началась с оксюморона:

 

Кое трезвое мне пианство

Слово дает к славной причине?

Чистое Парнасса убранство,

Музы! Не вас ли вижу ныне?[356]

 

Ключевым для Тредиаковского явилось представление Буало о царящем в оде прекрасном беспорядке (beau desordre). Буало впервые сформулировал эту идею во второй песне «Поэтического искусства» 1674 года – т.е. почти за 20 лет до «Discours sur l'ode» и оды «На взятие Намюра»:

Son style impétueux souvent marche au hasard Chez elle un beau désordre est un effet de l’art…[357]

 

В первой редакции «Рассуждения» Тредиаковский переводит эти строки Буало прозой: «Ея стиль стремительный часто ходит на отваге, в ней красный беспорядок умышленное есть искусство».[358] В версию 1752 года Тредиаковский вводит поэтическую цитату из своего же перевода «Поэтического искусства»:

 

Быстра в Оде слога часто есть отважен ход:

Красный беспорядок точно в ней искусства плод.

 

В целом же вторая редакция «Рассуждения» почти не отличается от первой. Сравнивая их между собой, пишет: «Перепечатка «Разсуждения…» почти без изменений через 18 лет означала, казалось бы, верность пиндарической концепции лирического беспорядка, утвержденной Буало. Но в пылу полемического задора Тредиаковский готов был уличать своих противников именно в том, что сам же отстаивал. Так, в начале 50-х годов он указывал Сумарокову на отсутствие методичного порядка, честя «сумбур» и «сумесицу» в его одах…».[359] Это утверждение кажется не совсем точным : в представлении об одическом беспорядке для Тредиаковского главной являлась именно идея умышленности в нарушении логики; он не раз подчеркивал, что «беспорядок» – это не результат одержимости, а намеренно использованный прием.[360] Поэтому, на наш взгляд, обвинения в отсутствии логических связей, выдвинутые Тредиаковским против Сумарокова, никоим образом не противоречат его собственной приверженности красному - продуманному - беспорядку. Санкционированное Буало удаление от «исправного связания сенса», по мнению Тредиаковского, отнюдь не означает «чтоб оде соваться во все стороны, как угорелой кошке».[361]

Мнимый, поверхностный характер одического беспорядка, на деле подчиненного сложнейшей организации, некоей тайной структуре, секреты которой доступны лишь посвященным (аналог французских honnêtes gens) – центр проблематики, связанной с пиндарической одой в России. Вслед за Тредиаковским отдельно остановиться на концепте beau désordre, так или иначе развив и дополнив его, считали своим долгом все теоретики русской оды. Неизменным оставалось лишь слово беспорядок; что же касается набора и характера эпитетов, то он варьировался у каждого автора. На смену качественным прилагательным постепенно пришли относительные: красный беспорядок Тредиаковского после многочисленных перипетий превратился в лирический беспорядок в «Рассуждении о лирической поэзии или об оде» Державина. При этом для Державина, как и для Тредиаковского, ключевым являлось представление о «тайном плане», скрытом за кажущейся путаницей:

«Беспорядок лирический значит то, что восторженный разум не успевает чрезмерно быстротекущих мыслей расположить логически. Поэтому ода плана не терпит. Но беспорядок сей есть высокий беспорядок, или беспорядок правильный. Между периодов, или строф, находится тайная связь, как между видимых, прерывистых колен перуна неудобозримая нить горючей материи. Лирик в пространном кругу своего светлого воображения видит вдруг тысячи мест; но их нарочно пропускает или, так сказать, совмещает в одну совокупность, чтобы скорее до него долететь. При всем том, если не предводит его разум, то хотя препровождать должен. Иначе сей мнимый беспорядок будет в самом деле беспорядок, горячка, бред».[362]