Миф о поэте мифа (стр. 1 )

Миф о поэте мифа

 

Т.И. СМОЛЯРОВА

 

МИФ О ПОЭТЕ МИФА

 

Пиндар в России и во Франции

 

ВВЕДЕНИЕ

 

Историю культуры обычно населяют не реальные люди – жившие когда-то поэты, художники и музыканты, - но мифы и предания, связанные с их именами. Эти измененные временем портреты имеют, как правило, мало общего с оригиналом. Задача филолога или искусствоведа нередко заключается именно в том, чтобы, слой за слоем снимая случайные мазки, положенные на холст сиюминутными запросами той или иной эпохи, увидеть, что же на самом деле являл собой интересующий его человек. Впрочем, отдельного внимания заслуживают и сами эти «культурные слои». Почему они возникают и из чего состоят ? В какой последовательности ложатся ? Как рождается миф и насколько он может служить отражением или даже объяснением реальности ?

Одна из наиболее овеянных легендами фигур в истории мировой поэзии – греческий поэт Пиндар, живший в V в. до н.э. Пиндар казался чересчур архаичным уже своим современникам. Тем большее недоумение вызывали его произведения у читателей нового времени. «Великий сводник слов, удивленных друг другу», - так называл Пиндара французский литератор XVIII в. Антуан Удар де Ла Мотт. Смесь иронии и преклонения, заключенная в этих словах, очень точно характеризует отношение европейцев к Пиндару. И все-таки греческий лирик был интересен и нужен каждой из последующих эпох. И каждая по-своему изменяла его облик, стирая то, что казалось лишним, и добавляя те черты, которые ей хотелось в нем видеть. Постоянная потребность в Пиндаре объяснялась тем, что он служил олицетворением того жанра, в котором больше всего прославился, – жанра торжественной оды. А в оде, призванной прославить и увековечить имена и деяния правителей и героев, нуждалась любая страна, в особенности тогда, когда господствовавшим в ней политическим режимом была абсолютнпя монархия.

Поэтому в литературном пространстве большинства европейских стран XVI-XVII вв. торжественной оде было отведено место особой, государственной важности. Оттеснив на периферию другие лирические жанры, не обладавшие столь очевидным прагматическим потенциалом, в эпоху классицизма ода превратилась в своего рода «полигон» для реализации уже чисто поэтических программ, в арену, на которой разворачивались вовсе не идеологические, но сугубо литературные баталии. И в этой обстановке Пиндар зачастую служил лишь удобным предлогом для той ожесточенной полемики, ярким примером которой явился известный спор «древних» и «новых». Отношение к Пиндару и пиндарической оде того или иного автора, как правило, лишь потому вызывало бурную реакцию поддержки или отторжения у его единомышленников или оппонентов, что служило своеобразным индикатором литературной позиции в целом.

Но и в эту закономерность общего внимания Новой Европы к Пиндару постоянно вмешивались случайные обстоятельства. Роль случайного фактора в новоевропейской литературной «биографии» античного автора, как и в истории литературы вообще, трудно переоценить. При работе над этой книгой нас больше всего интересовала природа подобной случайности, ее соотношение с закономерностями литературной эволюции и те последствия в судьбе литературного жанра, в данном случае – жанра торжественной оды, - к которым она может привести.

***

 

Первым импульсом для наших размышлений послужила работа, на первый взгляд, не имеющая ничего общего с историей литературы. Речь идет об исследовании «О вещных коннотациях абстрактных существительных», впервые опубликованном в сборнике «Семиотика и информатика» в 1979 году.[1] В этой небольшой статье автор моделирует ту гипотетическую ситуацию, при которой «некто поставил перед собой задачу восстановить значения слов известного ему в основном, но не полностью, русского языка».[2] Отправные данные таковы: дешифровщику известна грамматика русского языка и значения большинства слов. Ему также доступно понимание общего смысла фраз, включающего в необходимых случаях подразумеваемую оценку («хорошо» - «плохо», «правильно» – «неправильно») предметов и явлений, в этих фразах упоминающихся; кроме того, в его распоряжении находится какое-то количество текстов на русском языке. Исходя из положения о том, что «кажется естественным стремление приписать незнакомому слову вещное, конкретное значение – и только в случае неудачи искать значение абстрактное, отвлеченное», автор пытается на основе имеющихся в русском языке контекстных употреблений реконструировать предметный облик абстрактного существительного авторитет.

Моделирование подобной ситуации представляется крайне продуктивным и при подступе к нашей теме: мы легко можем представить себе человека, совершенно лишенного сколько-нибудь конкретных представлений и сведений об античном периоде мировой истории, о его литературе и культуре, за исключением разве что самого факта существования такого периода. Имя Пиндара, как и большинство имен его современников, нашему «дешифровщику» незнакомо. Предположим, что волею обстоятельств в распоряжение этого человека попало некоторое, достаточно представительное, количество французских и русских текстов, в которых в том или ином контексте и форме встречается прежде ему не известное имя - Пиндар. Диапазон этих текстов – не только хронологический, но и тематический, - достаточно широк: наиболее ранние тексты на французском языке датируются концом шестнадцатого века, наиболее поздние из русских – двадцатыми годами девятнадцатого столетия. Наряду с поэтическими произведениями, переводными и оригинальными, среди них встречаются и литературно-критические эссе, смешивающие практику и теорию, и основательные трактаты, научные или претендующие на научность, где упоминание Пиндара и других поэтов классической древности призвано просто проиллюстрировать то или иное теоретическое положение. (Впрочем, согласно исходной предпосылке подобного исследования, даже тот факт, что Пиндар был поэтом, а не философом или, скажем, полководцем, нашему гипотетическому читателю заранее не известен).

Каким же будет первое представление, составленное таким человеком о Пиндаре и его произведениях на основе разрозненных и противоречивых сведений, почерпнутых из столь разнородных источников ? Так же, как и в случае с дешифровкой неизвестного абстрактного существительного в упомянутой статье , мы можем обращать к абстрактному образу вполне конкретные вопросы: кем был «этот Пиндар»? где он жил? известно ли что-нибудь о его предках, об обстоятельствах его рождения и смерти? чем он был знаменит? как выглядел? о чем писал? какова дальнейшая судьба его произведений? что современные авторы называют «пиндарической одой»? и т.д.

Собственно, все перечисленные вопросы мы задаем себе всякий раз, когда, встретив в тексте незнакомое имя, открываем энциклопедию или любое другое справочное издание, которому доверяем полностью или в основном. Но данная ситуация характеризуется тем, что именно такого, «правильного» и совершенно объективного, источника под руками и нет – так же, как нет в распоряжении гипотетического иностранца в статье Успенского элементарного двуязычного словаря.

Герой датируемой 1816 годом сатиры «Плач о Пиндаре» спрашивает у своего ученого собеседника:

 

Да что за человек чудесной?

Откуда родом ваш Пиндар?

Каких он лет был? Молод? Стар?

И что об нем еще известно?[3]

 

Давайте и мы зададим себе этот очень простой и в то же время очень сложный вопрос.

ЧАСТЬ I.

ОБРАЗ ПИНДАРА ВО ФРАНЦИИ конца XVI – XVIII вв.

 

В наиболее общем виде тема любой торжественной оды – событие. Событие, которое она призвана воспеть и увековечить. Память выполняет критическую функцию по отношению к истории. Маршрут строится по точкам. И именно на оду ложится важнейшая государственная миссия - запомнить, т.е. наметить эти точки, "отобрать" материал для истории страны и ее монарха. При этом ода сама становится событием, останавливающим, прерывающим историю. По сути дела, в огромных, занимающих несколько строк заглавиях од за жанровую принадлежность отвечает самое короткое слово этих заглавий - предлог на. Ода - стихотворение на случай, причем на случай ритуальный, праздничный.

Возвращение жанра в питательную среду изначально присущего ему бытового контекста всегда благотворно сказывается на его состоянии. Во времена Пиндара оды писались для хора; их исполнение, как правило, сопровождалось танцем[4]. Согласно Аристотелю, в IV в. до н.э. оды, так же, как, например, эпиграммы и эпитафии перестали исполняться вслух[5]. Из устной литературной традиции они перешли в письменную, хотя сама структура текста продолжала фиксировать некоторые черты ритуала (так, в оде воспоминание о сопровождавшем ее ритуальном действе сохранила триада “строфа - антистрофа - эпод”[6]). Вся история торжественной оды в Европе может быть представлена в виде серии уходов – возвращений оды в лоно театра (в наиболее архаичном смысле этого слова).

Потребность в жанре оды и, как следствие, интерес к Пиндару и его поэтическому наследию зависели, прежде всего, от роли, отводимой в жизни страны событию, ритуалу и празднику.[7] Но следствием этого утилитарного, прагматического интереса становился, как правило, интерес литературный. Ода поворачивалась к аудитории то одной, то другой своей стороной, и каждый поэт волен был выбрать одну из них (при этом зачастую полностью игнорируя другую). Такой механизм бытования одического жанра представляется едва ли не универсальным: с аналогичной ситуацией мы сталкиваемся, например, в русской поэзии 20-х гг., где к жанру оды почти одновременно обращаются Маяковский, перед которым стоит задача прославления революции,[8] и Мандельштам, которого привлекает в оде, прежде всего, ее затрудненная поэтика.

В литературной жизни Франции XVII – XVIII вв. Пиндар играет роль линзы, в которой сфокусированы лучи самых разных, далеких друг от друга проблем и вопросов литературной истории и теории. Его имя было связано с такими базовыми категориями и понятиями французской эстетики этого времени, как mimesis (‘подражание’), merveilleux (‘чудесное’), sublime (‘возвышенное’), gout (‘вкус’), brièveté (‘краткость’), enthousiasme и др. Полемика о его произведениях нередко становилась кульминационной точкой конфликтов, напрямую не связанных не только с самим Пиндаром, но и с античностью.