Миф о поэте мифа (стр. 2 )

Накал страстей, бушевавших вокруг имени Пиндара, объяснялся, прежде всего, обособленным положением олицетворяемого им жанра торжественной оды в литературном пространстве Франции XVII-XVIII вв. Но в ожесточенных дебатах начала XVIII в., в которых поднимался вопрос о праве поэзии на существование и о превосходстве прозаической ясности над затрудненностью слова в стихе, имя Пиндара в качестве историко-литературной метонимии замещало собою уже не только одический жанр, но и поэзию в целом.

Ее защитники – такие, как Фрерон, аббат Масье и др. выносили имя Пиндара на свои знамена, что нередко приводило к почти парадоксальным последствиям: так, например, Пиндар оказывался защитником рифмы, которая, как известно, античной лирике была чужда.

Ее противники – Удар де Ла Мотт, аббат Трюбле, Вовенарг, Монтескье обрушивались на Пиндара потому, что видели в его произведениях квинтэссенцию поэтического беспорядка, затемняющего смысл высказывания, – т.е. именно того, что они и отвергали в поэзии. [9]

 

***

 

Условимся называть путь, пройденный образом Пиндара во французской культуре XVI – XVII вв., его мнимой биографией; в дальнейшем в работе мы будем пользоваться этим термином, не ставя его в кавычки. Максимально огрубляя и схематизируя, можно выделить следующие основные этапы этого пути: безвестность – открытие – восторг – внимание и заинтересованность – ирония – утилитаризм – филологический интерес. Остановимся на этой схеме чуть подробнее: за почти полным забвением Пиндара в эпоху средневековья следовало открытие его имени в середине XVI столетия; открытие вызывало восторг и суеверный трепет; восторг сменялся пристальным вниманием. В рамках риторической культуры, ведущей отсчет от античных времен и описывающей себя в терминах непрерывности, это внимание выражалось не в желании исследователя проанализировать, понять и на этом остановиться, но в стремлении наследника понять, повторить «близко к тексту» и продолжить. Поэтому вторая половина XVIIв. была ознаменована появлением большого количества переводов и подражаний, многие из которых становились предметами бурных дебатов в литературной среде. Следующим важным этапом осмысления поэтического наследия Пиндара и его образа явился этап пародийного снижения. Как правило, объектами пародий изначально становились неудачные подражания Пиндару, но ирония легко перекочевывала с копии на оригинал и отражалась на представлениях об авторе. За пародийным периодом следовал (а иногда существовал параллельно с ним) период утилитаризма: именем Пиндара прикрывались, пользовались им в откровенно идеологических целях. Этот этап был связан, прежде всего, с годами Великой Французской Революции. Возникновение чисто филологического, «бескорыстного» интереса к творчеству Пиндара на рубеже XVIII – XIX вв. знаменовало собой конец риторической эпохи.

До этого момента реальному знанию предшествовали – а зачастую и вовсе замещали его – мифологизированные представления о Пиндаре и о его творчестве, с описания которых кажется естественным начать эту главу.

 

ГЛАВА I.

РОЖДЕНИЕ ПОЭТА

 

Ces déités d’adoption,

Synonymes de la pensée,

Symboles de l’abstraction...

(J.-B. Rousseau)

 

Одним из характерных свойств бытования литературного мифа является его способность постоянно видоизменяться, вбирать в себя все новые и новые черты и эпизоды из жизни тех реальных и вымышленных лиц, которые каким-то образом были с этим мифом соотнесены.[10] Пиндар как персонаж литературной  истории в конце XVI в. не равен самому себе в конце XX в., - несмотря на то, что временная дистанция, отделяющая и тот, и другой момент от V в. до н.э., когда в Фивах на самом деле жил и работал человек с таким именем, делает расстояние в четыре века пренебрежимо малым. Важной составляющей «мифологического облика» Пиндара являются образы тех поэтов, которые в тот или иной момент объявляли себя или были объявлены «французскими (русскими, немецкими, испанскими…) Пиндарами».

Эти символические уподобления далеко не всегда были вызваны реальным интересом того или иного автора к поэтическому наследию Пиндара; и наоборот – наличие такого интереса, попытки творческого переосмысления заложенной Пиндаром традиции, не влекли за собой автоматического отождествления поэта с греческим лириком. Помимо историко-литературных случайностей, роль которых в подобных процессах очень велика, такому отождествлению должны были предшествовать и объективные причины - прежде всего, повышенный интерес самого поэта к создаваемому им образу, сознательное конструирование собственной биографии в соответствии с заранее избранным агиографическим каноном и выполнение определенной социальной функции – функции придворного поэта, прославляющего государственных деятелей и государство как институт и делающего это на профессиональной основе, т.е. регулярно, на заказ и в расчете на определенный гонорар.

 

Ронсар как первый «Французский Пиндар».

Датой первого появления имени Пиндара во Франции традиционно считается 1550 год – год выхода в свет сборника «Пиндарических од» Ронсара.[11] Важность этого события в истории французской поэзии трудно переоценить. Ронсар неоднократно возвращался к факту собственного первенства в обращении к наследию греческого лирика, ставя его себе в несомненную заслугу и считая его одним из главных достижений своей поэтической и филологической карьеры:

 

Le premier de France

J’ay pindarizé

[Odes, II. 2. 36 – 37] [12]

Введение Ронсаром в словарный обиход французской поэтики термина pindariser (‘пиндаризировать’), к семантической истории которого мы обратимся во втором разделе настоящей главы, свидетельствует о своеобразной самоидентификации Ронсара с Пиндаром: любой глагол, образованный от имени собственного, служит означающим для определенного игрового действия, ближайшими аналогами которого являются грим, маска и переодевание – непременные атрибуты театрального превращения. Объект подражания становится действующим лицом, подражающий – исполнителем. Как и в театре, от исполнителя к исполнителю степень перевоплощения в образ варьируется. Самоотождествление разных поэтов с Пиндаром зависит от многих факторов, прежде всего – от общей склонности той или иной эпохи к реализации метафор: если англичанин Джон Уолкот, творивший под псевдонимом Питер Пиндар, был ярким представителем сатирической культуры второй половины XVIII в., никого и ничто не принимавшей всерьез и превращавшей любое уподобление в контраст, то поэт Великой Французской Революции Экушар Лебрен, подписывавший свои произведения Лебрен-Пиндар, в сознании современников почти совершенно отождествлялся с Пиндаром – здесь действовало мифологическое сознание, свойственное любой революции и склонное к сведению на нет дистанции между означаемым и означающим. Случай Ронсара – промежуточный: его «пиндаризирование» должно быть воспринято в контексте насквозь игровой культуры маньеризма и барокко, постоянно притворяющейся и никогда не скрывающей факта своего притворства.[13]

У Ронсара были предшественники и в обращении к наследию Пиндара,[14] и в использовании пиндарической триады, и даже в употреблении глагола «pindariser».[15] Но именно ему принадлежит первенство в создании «литературной личности»[16] - почти архетипического образа Поэта, в привлечении внимания к его внешности (ср. огромное количество дошедших до нас портретов Ронсара) и к его биографии, выстроенной из реальных фактов, но в соответствии с мифом о чудесном певце, во власти которого – продлить век могущественного, но смертного правителя.[17] Одним из первых памятников подобного мифотворчества, важным этапом в создании собственной биографии служит предисловие Ронсара к Одам 1550 г. Появление Пиндара именно в этом контексте представляется чрезвычайно показательным и важным – как для «мифа о Ронсаре», так и для «мифа о Пиндаре».

Традиция уподобления Ронсара Пиндару была подхвачена и развита поэтами «Плеяды» и их ближайшими преемниками. Характерными тому примерами – принадлежащая перу Дора анаграмма имени Ронсара « EN PIERRE DE RONSARD SE REDORE PINDARE »[18] и четверостишие младшего современника Ронсара Ги Лефевра де Ла Бодри:

 

Le Pindare François sur la lyre à sept chordes,

Premier a ranimé les sons mélodieux,

Des Grecs et des Romains, en Hymnes comme en Odes

Célèbre les vertus des hommes et des Dieux[19].

 

В последней четверти XVI столетия словосочетание Le Pindare François (‘французский Пиндар’) прочитывалось однозначно – ‘Ронсар’. На этом основывалась своего рода «взаимозаменяемость» двух поэтов: одно имя могло быть с легкостью подставлено на место другого, топика од Ронсара, лишь частично основанная на греческих образцах, воспринималась как топика од Пиндара, а изменение отношения потомков к Ронсару и к «Плеяде» вообще влекло за собой и автоматическое отрицание ценности поэтического наследия Пиндара и права пиндарической оды как жанра на существование. Наиболее ярким выражением этой тенденции на лингвистическом уровне служит глагол ronsardiser, образованный Малербом по модели глагола pindariser и введенный им в литературно-критический лексикон для обозначения «неудачно-барочного» периода собственного творчества.[20]

Впрочем, никто не подвергал сомнению существование вневременной дистанции, отделяющей Пиндара от его последователей. В этом отношении любопытен образ Пиндара, с облаков взирающего на своих земных подражателей – Ронсара и Гарнье, - который мы находим в уже цитированном нами «Жизнеописании Ронсара», принадлежащем перу Клода Бине. Этот образ, переводящий представление об абсолютной дистанции с языка времени на язык пространства, особенно интересен тем, что полностью вписывается в иконографическую и поэтическую традицию, представляющую правителей-первопредков взирающими с небес на своих царственных потомков и даже вступающими с ними в диалог.[21]

Важным компонентом мифа о Пиндаре было представление о его неподражаемости. Впервые принципиальную невозможность подражать Пиндару декларировал в своей знаменитой оде (IV, 2) Гораций: «Pindarum quisquis studet æmulari…». Каждому, дерзнувшему взлететь вслед за Пиндаром, Гораций пророчил судьбу Икара. Почти все подражания Пиндару в XVII- XVIII вв. – вплоть до «Элевтероманов» Дидро, о которых речь впереди, - начинались с этой цитаты из Горация: она была паролем, условной компенсацией за дерзость намерения все-таки следовать за великим лириком древности и выполняла функции своеобразного оберега.[22] Лишь некоторые поэты осмеливались спорить с Горацием. Среди них был и Ронсар: