Миф о поэте мифа (стр. 3 )

 

Par une cheute subite

Encore je n’ay fait nommer

Du nom de Ronsard la mer

Bien que Pindare j’imite.

[Odes, I.2, ep.4][23]

 

Пиндар и «Картины» Филострата Старшего.

Мы хотели бы подробнее остановиться на другой дате, которая почти никогда не упоминается исследователями, но которая сыграла в истории французского восприятия Пиндара роль, может быть, более опосредованную, но в конечном итоге не менее важную, чем появление книги од Ронсара. В 1578 г. вышел в свет первый французский перевод (он же – первый полный перевод на новоевропейский язык) «Картин» Филострата Старшего - канонического собрания экфрасисов.[24]

Сочинение Филострата содержит описание 65 картин, висевших на стенах некоей картинной галереи, якобы существовавшей во II в. н.э. в Неаполе. Описания построены в форме диалога : один из стоящих перед незримой картиной задает вопросы о том, что и как на ней изображено, другой отвечает ему. Перевод «Картин» был осуществлен Блезом де Виженером – французским гуманистом, «придворным мифографом» Генриха III.[25] Этот перевод, озаглавленный «Les Images ou les Tableaux de Platte Peinture», Виженер считал делом своей жизни. Книга-галерея имела большой успех, неоднократно переиздавалась и положила начало целой традиции книг-галерей.[26]

Перевод Виженера снабжен комментарием, по своему объему существенно превышающим собственно текст Филострата. Мы имеем здесь дело даже не с комментарием, а с детальным лингвофилософским и культурологическим исследованием. Виженер внимательно анализирует каждое слово греческого текста, сопоставляет возможные его переводы, привлекает многочисленные дополнительные контексты из античных авторов. Меньше всего занимает его вопрос, волновавший ученых с античности до наших дней, - вопрос о том, существовала ли на самом деле в Неаполе галерея, описанная Филостратом, или же она явилась плодом его бурной фантазии и примером изощренного композиционного построения, тесно связанного с традицией греческого романа. Виженер придерживался второй точки зрения, к которой склоняются и современные исследователи[27].

Близкое по времени обращение к наследию Пиндара и Филострата представляется далеко не случайным. И Ронсар, и Виженер принадлежали к одному кругу и являлись, во-первых, сторонниками широкой «популяризации» во Франции латинских и греческих авторов,[28] а во-вторых - яркими представителями придворной культуры эпохи Фонтенбло - культуры, внутри которой слово и образ находились друг с другом не в отношениях иллюстрации или интерпретации, но выступали взаимодополняющими элементами единого целого, практически не способными к изолированному состоянию.[29]

Парадоксальным образом, эстетическая по своей сути формула Горация «Ut pictura poesis erit» стала одним из основных элементов государственной идеологии во Франции рубежа XVI-XVII веков[30]. Со свойственной эпохе легкостью она была «сплавлена» с фразой, приписываемой Плутархом Симониду и гласящей, что «живопись есть немая поэзия, а поэзия - говорящая живопись». На рубеже XVI-XVII веков сочетание этих двух формул имело массу разнообразных приложений – главным образом, в рамках праздничной культуры, развитой при дворе последних Валуа. В числе таких приложений – знаменитые праздники в Фонтенбло, «водные фестивали» на Сене, торжественные королевские «въезды» (entrées royales) в города, возводившиеся по этому случаю триумфальные арки. К явлениям того же порядка относится и расцвет в эту эпоху жанра хвалебной оды и жанра экфрасиса. Наиболее наглядное сходство между ними заключается в том, что экфрастическое описание по сути своей не может быть нейтральным и всегда выполняет панегирическую функцию по отношению к описываемому предмету. Впрочем, между этими жанрами существуют параллели более глубинного свойства, определившие их долгую общую судьбу, которая прослеживается со II в. н.э. - вплоть до начала XIX столетия.

Перевод Виженером книги Филострата представляет и более непосредственный интерес для нашей темы: среди описанных Филостратом картин, большая часть которых посвящена мифологическим персонажам и сюжетам (ср. «Пелопс», « Антей », « Кассандра », « Геракл среди Пигмеев », « Рождение Афины », « Похороны Абдера » и др.), мы находим и картину «Пиндар» (II, 12). В соответствии с общей композиционной схемой книги, Виженер предваряет перевод самой «картины» небольшим предисловием (Argument) и сопровождает его подробным комментарием (Annotation). Поскольку, как уже было отмечено, Виженер придерживался мнения о чисто литературной природе сочинения Филострата - т.е. об иллюзорном характере неаполитанской галереи, - то в предисловии он, прежде всего, задается следующим вопросом: почему же Филострат помещает изображение греческого лирика среди изображений мифологических героев и зачем вообще Филострату-философу потребовалась фигура Пиндара? Центральный место в размышлениях Виженера занимает мотив чудесной способности поэта делать бессмертными всемогущих правителей и отважных героев:

«Nous sommes à la verité merveilleusement obligez à ceux qui les premiers trouverent l’usage des lettres et de l’escripture : car estant nostre vie si courte, et encore traversee de tant de dangiers, ennuys, fascheries, mes-aises, maladies, et griefs accidens; rien n’a jamais esté donné à l’homme de plus grand consolation que la lecture; rien de plus propre pour le faire vivre après sa mort, que les escripts des doctes hommes <…> Dequoy donques eussent servy à Hercules ses merites envers le genre humain; les peines par luy supporté, et tant de travaux endurez à cette occasion? Ny de quoy à Achilles ses vaillances et processes: à Alexandre le grand ses conquestes: à Jules Cesar ses beaux faits, si la memoire en fust perie avecques eux ?»[31]

Слово, приносящее Славу и противостоящее «туче забвения», - один из сквозных мотивов лирики Ронсара и Дю Белле – на тематическом уровне принадлежит к конструктивным элементам одического жанра и восходит непосредственно к Пиндару[32]:

 

…без песни

И великая сила пребывает во мраке.

Ведомо,

Что единое есть зерцало для лучших дел –

Милостью Мнемосины c яркою повязью

Найти в славных напевах слов

Мзду за тяготы свои.

(Нем., VII, 12 – 17)[33]

 

Предисловие к картине, изображающей Пиндара, выдержано в более эмоциональной манере, чем большинство «Аргументов» Виженера: свидетельством тому - обилие в тексте риторических вопросов, вопросительных и восклицательных знаков и других графических эквивалентов интонационного разнообразия. Возможное объяснение – в том, что Виженер подходит здесь к ключевой как для его собственной философии, так и для всей французской культуры этого времени проблеме Парагона – состязания между вербальным и визуальным искусствами в способности прославлять и прославить. Виженер уверен в абсолютном могуществе слова, в его превосходстве над изображением. И именно Пиндар представляется ему лучшим примером этого превосходства:

«...rien ne sçauroit nous la (la vie – T.S.) perpétuer si bien que les lettres: non toutes les peintures de Zeuxis, Parrasius, Appelles, Aristides, Polygnotus, Euphranor <...>Ne mesmes cest enorme Colosse de Chares Lyndien à Rhodes; ne celuy gueres moindres de Xenodorus en Auvergne. Là où les divins escripts d’Homere, et ceux puis-apres de Pindare, nous ont transmis par de si longues revolutions de siecles la memoire de ceux qu’ils ont voulu celebrer, tout aussi fresche qu’une belle fleur que l’on vient de cueillir à l’heure…» [курсив наш – Т.С.][34]

От мотива «нерукотворного памятника» Виженер переходит непосредственно к биографии Пиндара:

« Ce personage doncques si excellent fut natif de Thebes, fils de Daiphantus, ainsi que dit Philostrate, qui est la plus veritable opinion ; ou selon les autres, d’un Scopelin tres-excellent joüeur de fluttes, et de Myrto, au bourg des Cynoceohaliens à Thebes... »[35]

Даты жизни Пиндара Виженер рассчитывает, опираясь на известные даты, события и имена - он вспоминает о Греко-Персидских войнах, Олимпийских играх и греческом трагике Эсхиле:

«…presque du mesme temps que florissoit Eschyle poëte tragique, en la plus grande vogue de l’Empire des Perses. Car Pindare avoit environ quarante ans, lors que Xerxes passa en Grece; qui fut en la 76. Olympiade …»[36]

Совершенно не меняя тона повествования, Виженер переходит к божественным и мифологическим «связям» Пиндара:

« Il eut toujours en fort estroicte reverence la Deesse Rhea qu’on appelle la mere des Dieux, et Pan aussi: et fut en une tres-especiale recommendation envers Apollon. Car la prophetisse Pythie ordonna par maniere d’Oracle, qu’à  Pindare fust distribuee sa portion des offrandes et sacrifices qu’on faisoit au temple de Delphes ; de maniere qu’il estoit comme un commensal avec ce Dieu»[37]

Виженер завершает свой «Аргумент» вышеупомянутой цитатой из Горация - о неподражаемости Пиндара - Pindarum quisquis studet aemulari…

Если к Горацию, Квинтилиану или Эсхилу Виженер апеллирует как к лицам исторически-достоверным, то Пиндар с самого начала предстает перед нами как полумифологический персонаж, жизнь которого протекает в некотором промежуточном пространстве между реальностью и сказкой.[38] В типологии персонажей, разработанной , Пиндара можно было бы отнести к разряду «подвижных» персонажей, «могущих менять свое место в структуре художественного мира и пересекать границу».[39] Соотнесенность со сказочным, иррациональным миром делает и поэзию Пиндара явлением несколько иного порядка, чем поэзия Горация, и становится одним из косвенных, но принципиально важных аспектов традиционного противопоставления двух великих лириков древности.

Избранный Филостратом эпизод запечатлевает знаменитую легенду о чудесном вскармливании новорожденного поэта волшебными пчелами в присутствии бога Пана и богини Реи. Приводим это описание полностью в русском переводе:

« (1) Думаю, ты удивляешься, почему эти пчелы здесь нарисованы с такой точностью ? Ты видишь ясно их хоботок, лапки, крылья, цвет их тельца; и это все нарисовано не мимоходом, не кое-как, ибо разнообразием красок картина передает все так, как бывает в природе. Почему же эти мудрые пчелки не в своих ульях? Почему они в городе? Шумным роем вьются они у дверей Диофантова дома – ведь здесь родился уже Пиндар, как ты это и видишь. Желают они, чтоб с младенческих лет он был сладкогласным и одаренным поэтическим даром. (2) Ребенок лежит на ветках лавра и мирта, и отец предчувствует, что сын у него будет посвященным богам: ведь по их воле раздавался в доме звон кимвалов, когда он рождался, и слышались звуки тимпанов Реи. Существует предание, что и нимфы танцевали в его честь, и Пан скакал весело; говорят, когда Пиндар вырос и стал уже поэтом, Пан оставил свое бурное прыганье, чтобы петь песни Пиндара. (3) Рея изображена в виде статуи и поставлена здесь у самых дверей; она сама выглядит каменной, как будто она резцом вырезана, в картине тут чувствуется какая-то сухость. Художник нарисовал здесь и нимф, покрытых каплями свежей росы, как бы только что вышедших из источников. И Пан все время танцует каким-то особенным ритмом; вид у него веселый и около носа его нет складок гнева. (4) А пчелы внутри дома усердно служат ребенку, нося ему мед; они спрятали жало из страха, чтоб не ужалить младенца. Вероятно, они прилетели из Гимета, из Афин, «блистающих, песнью прославленных», думаю, эти слова они уже вложили в Пиндара вместе с каплями меда» [пер. ][40]