Миф о поэте мифа (стр. 31 )

Впрочем, всевозможные пародии и насмешки не остановили Петрова. Его интерес к Пиндару был, прежде всего, филологическим, но постоянно поддерживался и идеологическими нуждами государства.[494] Обращение к Пиндару «через голову» европейских посредников, разнообразные эксперименты с триадой и вольным стихом[495] призваны были доказать близкое родство России и Греции и стать важной составляющей набиравшего обороты «Греческого проекта», его «культурным» обеспечением. Особое значение поэтическое уподобление России Греции обрело после 1768 г., когда Турция объявила России войну. В оде 1769 г. Петров обращался к Екатерине со словами ободряющего пророчества:

 

Орлы твои Афин достигнут,

И вольность Греции воздвигнут:

Там новый возгремит Пиндар

Российския победы дар:

Нещетны воспоют народы

Тебя виновницу свободы.[496]

 

Гимны «нового Пиндара» вместе с вольностью Греции должны были стать итогом вмешательства божьей десницы в ход событий. [497] Петров вновь и вновь обращается к образам Пиндара, сквозь их призму смотрит на события настоящего:

 

Я зрю пловущих Этн победоносный строй,

Как их ведет морям незнаемый Герой!

Их парусы крыле, их мачты лес дремучий!

Вдруг ступят, вдруг блеснут! Вновь грянуть

вновь грозят!

И идут и разят как громом тяжки тучи!

(«На победу российского флота над

турецким» (1770))[498]

 

Политическая программа Екатерины и Потемкина проходит свою первую «апробацию» в поэзии. Петров наполняет литературное пространство оды античными топонимами:

 

Уж взят, он мнит, Медон, Коринф предастся вскоре,

Аркадию пленят , а я еще на море. –

Герой! Не негодуй: твой жребий не приспел.

Тебе осталися Фессальские долины,

Вход черныя пучины и ужас Дарданелл.

(«На победы в Морее») [499]

« Слова Спарта, Афины, Аркадия, - пишет , - по сути дела не обозначали <…> никакой географической реальности, служа лишь отражением абсолютного совершенства. Теперь именно в эту никогда не существовавшую страну, прямо в золотой век, в обитель богов и героев отправилась русская эскадра. Участники этой экспедиции, и прежде всего, конечно, ее вожди, уже самим сопряжением своих имен с этой топонимикой становились подобны древним обитателям этих мест и, в сущности, превращались в античных героев».[500]

«Греческому проекту» мифологическое отождествление акта называния с актом творения было свойственно почти в той же мере, что и революционной эпохе во Франции: греческое платье, в котором Екатерина появлялась на маскараде, имена, которые она давала своим внукам, превращение Крыма в Тавриду – все это мыслилось ею мифологически буквально.[501] Аналогичным образом и уподобление поэта, воспевающего победы, Пиндару, всегда носившее чисто условный характер, вдруг приобрело почти вещественные, ощутимые коннотации. Но все это функционировало лишь в рамках соответствующего контекста. За его пределами все превращения, как в сказке, переставали действовать, и образ Петрова-Пиндара становился объектом словесных карикатур:

«Ничтожный поэт угощает обедами приятелей, хулит чужие сочинения, а свои стихи всем читает и разносит по большим боярам, за что слывет Горацием в Морской и Пиндаром в Милионной; ему покровительствует какой-то меценат, живущий на Мойке, а словарник расхваливает его». [курсив наш – Т.С.][502]

 

Это описание Петрова, принадлежащее перу , удивительно созвучно с описанием Лебрена в «Замогильных записках» Шатобриана, к которым мы обращались в первой главе работы («Son Parnasse, chambre haute dans la rue de Monmartre…»). В обоих случаях мы имеем дело с пародийной «локализацией» аллегорического уподобления. Пародия строится на резком изменении охвата пространства: страна сжимается в улицу, в результате чего «французский Пиндар» оказывается «Пиндаром Монмартра», а «русский Пиндар» превращается в «Пиндара Милионной».[503]

Именно из-за жесткой закрепленности отождествления Петрова и Пиндара за достаточно узким культурно-историческим и политическим контекстом, а также из-за того, что к 1770-м – 1780-м годам, на которые пришелся пик творческой активности Петрова, европейский классицизм, как и вся риторическая культура, постепенно терял устойчивость, в сознании публики Петров так никогда и не стал «русским Пиндаром». Это звание сохранил за собой Ломоносов.

ГЛАВА IV.

Г.Р. ДЕРЖАВИН:

ПИНДАР И НАЦИОНАЛЬНАЯ ИДЕЯ.

 

«Русский Пиндар» или «Русский Гораций» ?

В отличие от Петрова, Державин ни в коей мере не претендовал на роль нового «русского Пиндара»: к моменту его выхода на литературную сцену подобные символические сравнения почти утратили свою магическую силу. Пиндар олицетворял собою жанр торжественной оды, но жанровая система как таковая постепенно приходила в упадок. «Новый путь Державина был уничтожением оды как резко замкнутого, канонического жанра, заменою «торжественной оды» и вместе сохранением ее как направления, т.е. сохранением и развитием стилистических особенностей, определенных витийственным началом» – писал Тынянов.[504] В русской литературе Державин, по сути, был одним из первых людей «наджанрового» сознания, и его повышенный интерес к наследию Пиндара, в отличие от большинства его предшественников - от Буало до Петрова, - был скорее филологическим. В то же время одним из факторов, обусловивших возникновение у Державина этого интереса, было ложное представление о свойственной одам Пиндара описательности, всегда привлекавшей Державина. Грот пишет:

«По свойству своего таланта и по содержанию многих из своих произведений Державин должен был питать особенное сочувствие к Пиндару; сознавая это, уже многие его современники (например, Батюшков) с тогдашней точки зрения говорили про него «наш Пиндар»)»[505].

Но уподобления Державина Пиндару должны восприниматься скорее в контексте игровой, театрализованной культуры начала XIX столетия. В этом отношении характерно описание одного из заседаний «Беседы»:

«Говорят, тогда Державин переводил Пиндара. Хвостов сказал скрипучим голосом, наклонясь к Державину, который стоял полуоборотом к нему: «Пиндар Романович!» Державин не обернулся. Хвостов повторил; Державин нараспев отвечал: «Хвосты есть у лисиц, хвосты есть у волков, хвосты есть у кнутов – так берегись, Хвостов!»

С точки зрения поэтики более обоснованными были уподобления Державина Горацию. Цитатами и парафразами из рмского лирика переполнена его поэзия. Чрезвычайно любопытно в этом отношении «Сравнение Державина и Горация» - обширное сочинение, принадлежащее перу некоего Евграфа Филомафитского и помещенное в 1816 г. в журнале «Украинский вестник». Как мы знаем, жанр «сравнений» был очень распространен в XVII в. во Франции, но там друг с другом сопоставлялись, как правило, либо два древних автора (Пиндар и Гораций – как в трактате Блонделя), либо два современных (Ронсар и Малерб – как у Геза де Бальзака). В данном случае «ось диахронии» переносилась на «ось синхронии». Автор трактата сравнивает между собою Державина и Горация как «двух величайших во всей вселенной гениев», заранее предупреждая возможные возражения: «кои думали, что нельзя и сравнивать Державина с Горацием, увидят опрометчивость своих суждений».[506] Интересен сам метод сопоставления: для сравнения выбирается несколько пар од, объединенных общей тематикой и целью. Первую из таких пар составляют – ода Горация к Вергилию и ода Державина «На смерть князя Мещерского»:

«Предмет в обоих совершенно одинаков: Вергилий сетует о смерти Квинтилия, Перфильев – о смерти Мещерского – друзей своих; Гораций утешает Виргилия, Державин – Перфильева».[507]

При этом, как утверждает автор, Державина следует изучать «синтетическим» способом – т.е. двигаться от целого – к подробностям, тогда как Горация – «аналитическим» (от подробностей – к целому). Следуя этому принципу, оду Державина Филомафитский сразу воспроизводит целиком, а оду Горация цитирует кусочками. Подробно, слово за словом проанализировав логическое построение обоих текстов на двухстах с лишним (!) страницах своего сочинения, Филомафитский приходит к выводу о безусловном превосходстве «любимца Екатерины над любимцем Августа». Трудности восприятия од Горация без предварительного подробного знакомства с римской культурой, Филомафитский противопоставляет универсализм поэзии Державина:

«…оду Державина без всяких отношений к России все нации, во все веки кажется будут чувствовать и ценить дорого, ибо красоты в ней суть общие для всех красоты».[508]

Тексты, так или иначе связанные в творчестве Державина с именем Пиндара, можно разделить на три основные категории: переводы, подражания и теоретические рассуждения. Первую группу составят переводы Державиным Первой олимпийской и Первой пифийской од, ко второй будет относиться его политическая лирика, к третьей – упоминания о Пиндаре в итоговом сочинении Державина - «Рассуждение о лирической поэзии или об оде». Вопреки хронологии, обратимся к последнему.

 

Примеры из Пиндара в «Рассуждении о лирической поэзии или об оде».

Теоретические трактаты в том или ином виде существовали у всех русских одописцев, но «Рассуждения» Тредиаковского и Державина находятся друг с другом в особых отношениях, т.к. обрамляют собой историю русской классической оды. С определенной долей условности можно сказать, что сочинение Тредиаковского было «до» оды, а сочинение Державина – после. «Рассуждение» Тредиаковского – центробежно: «ода вообще». «Рассуждение» Державина – центростремительно: вся лирическая поэзия оказывается сфокусированной в точке оды. Как правило, те пункты, в которых оба автора сходятся, и являлись ключевыми для самоопределения одического жанра в России: здесь речь идет, прежде всего, о роли, отводимой обоими «прекрасному беспорядку».

Не менее характерными представляются и различия двух «Рассуждений». В трактате Державина восстанавливается снятая Тредиаковским оппозиция «Пиндар – Гораций»: для жанрового, буалоистского сознания Тредиаковского оба имени были лишь взаимодополняющими знаками одического жанра, тогда как для исторического сознания Державина они представляли собой, прежде всего, два разных стилистических регистра. Так, отрицательно отзываясь о поэзии Шиллера, Державин предъявлял ему следующие упреки: