Миф о поэте мифа (стр. 13 )

De percer de sa main légère

Les serpents du sacré vallon,

Et, puisqu’il m’aime & qu’il me venge,

Il peut écraser dans sa fange

C****, la B******** & F*****

 

Не дав опомниться читателю, задумавшемуся об именах, зашифрованных в последней строчке стихотворения,[201] Вольтер обращается к нему с послесловием, текст которого делает бессмысленными любые попытки соотнести оду с действительностью, - даже в тех ее частях, которые открыто провоцируют читателя на подобное соотнесение. Приводим текст послесловия полностью:

«Cette Ode n’est guères Pindarique, Mr ; mais, en revanche, elle est assez Eutraplique. Vous ne croirez pas sans doute qu’elle soit du Secrétaire du Prince Dolgoruki ; peut-être devinerez vous l’auteur à son peu de talent pour la Lyre des Malherbes & des Rousseaux, à son ton léger, irréligieux, caustique & mordant, à son refrein d’injures contre ceux qu’il regarde comme ses ennemis, parce qu’ils ne se prosternent pas devant son prodigieux mérite, à l’ensens dont il se parfume lui-même sans façon, aux éloges qu’il prodigue à son tour à ses panégyristes; éloges un peu trop forts néanmoins & si outrés qu’on les prendroit pour du persifflage. Vous seroit-il jamais venu dans l’esprit que Minerve eût dicté l’Encyclopédie, & qu’une compilation si informe & qui rassemble tant d’erreurs de toute espèce, fût sortie toute faite de son cerveau, comme elle sortit elle-même toute armée de celui de Jupiter ? Au reste, cet ouvrage qui n’est pas court, est bien trouvé pour rimer très richement à Jaucourt».

В этом замысловатом послесловии, как бы «аннулирующем» весь предшествующий ему текст,[202] Вольтеру, тем не менее, удается достаточно четко сформулировать свою позицию – как по отношению к Энциклопедии и энциклопедистам («une compilation si informe & qui rassemble tant d’erreurs de toute espèce»), так и по отношению к признанным корифеям одического жанра («la Lyre des Malherbes & des Rousseaux »). Так же, как и в последней строфе «Галиматьи пиндарической», в послесловии оды 1770 г. Вольтер говорит о неудаче первоначального плана: хотел воспеть российские доблести, а рассуждал о французских глупостях, - и о несоответствии текста названию: хотел написать оду «пиндаро-евтрапелическую», а получилось – только евтрапелическую («Cette Ode n’est guères Pindarique…»)[203] – но и здесь, парадоксальным образом, вина Пиндара: отклоняться от намеченного маршрута - в его поэтических привычках.

Пиндар между одой и пародией. «Греческий проект» Екактерины был одним из самых сокровенных политических замыслов Вольтера. Успехи русской армии в войне с Турцией всерьез занимали и трогали его. Современное состояние наук и искусств вызывало у него неподдельную тревогу. Почему же столь важные для себя мысли и чаянья Вольтер облек в бурлескную форму и почему вдруг обратился за помощью к отвергаемому им Пиндару?

Ответов на этот вопрос может быть несколько. Кое-что проясняет следующая фраза из послесловия к оде 1770 г.: «…peut-être devinerez vous l’auteur <…> aux éloges qu’il prodigue à son tour à ses panégyristes; éloges un peu trop forts néanmoins & si outrés qu’on les prendroit pour du persifflage…». Екатерина неоднократно декларировала свою нелюбовь к неприкрытой лести (об этом свидетельствуют и несколько приведенных нами отрывков из ее переписки с Вольтером). Пиндар был для Вольтера воплощением первого, идеального льстеца (ср. упоминание его имени в «Философского словаре»). Нарочитая, доведенная до абсурда лесть перестает быть лестью и становится шуткой. Двойное отрицание дает положительный результат. Именно в такой, шутливой, форме, Вольтеру было проще всего высказывать Екатерине многие свои «серьезные» соображения (в этом смысле его риторика была близка риторике ).

Пиндар, будучи одной из самых маркированных фигур европейской литературы, идеально подходил для этих целей. Избранный жанр «якобы подражания» Пиндару тоже выполнял двойную функцию: будучи обусловлен самой тематикой од – «Греческим проектом» и войной с турками, он предоставлял Вольтеру возможность в поэтической форме выразить свое отношение к пиндарической стилистике и к самой идее ее имитации. Обе пиндарические оды Вольтера служат любопытной иллюстрацией к горацианскому мотиву «недерзания подражать Пиндару». Двумя «неудачными» попытками подражать греческому лирику он как бы подтверждает верность этого утверждения Горация.

Совмещение Вольтером оды и пародии в рамках одного и того же текста имело под собой и жанровые причины. Совершенно серьезное обращение к пиндарической оде в европейской поэзии второй половины XVIII в. все равно влекло за собой ту или иную пародийную реакцию. Пародийное снижение означающего вело и к сведению на нет означаемого. Желая обезопасить себя от этого, Вольтер придал серьезному содержанию травестийную форму и, тем самым, сделал невозможным высмеивание заключенных в тексте идей: с помощью пародии он оградил себя от сатиры. Существенно и то, что обе пиндарические оды Вольтера служат примерами того литературного феномена, который был обозначен как «пародия, оторванная от пародийности».[204] К сложной жанровой природе вольтеровских текстов мы еще вернемся во второй главе диссертации, в связи с анализом оды «На Великолепный Карусель», написанной, как следует из ее заглавия, по тому же поводу, что и «Галиматья пиндарическая» Вольтера.

 

***

 

Публикуя в 1806 г. в «Друге просвещения» свой перевод «Галиматьи пиндарической», предпослал тексту оды собственную оценку переводимого автора: «Пиндарическая галиматья из Вольтера заключает в себе похвалу Екатерине II, и есть вместе замысловатое[205] творение не только против Пиндара, но и против ветрености французов, которых он же сам приготовлял к ополчению против власти Божией, Царской и законов». Этот подзаголовок тоже можно охарактеризовать как «замысловатый»: идеологический и литературный план здесь не отделимы друг от друга. В 1806 г. память о Французской Революции была еще свежа. В интерпретации Хвостова Пиндар являлся, вместе с «ветреными французами», жертвой Вольтера, роль которого в философской подготовке этого «ополчения против власти Божией, Царской и законов» - всем известна. Пиндар и Великая Французская Революция оказывались, тем самым, «по разные стороны баррикады». Так ли было это на самом деле?

 

Пиндар и Великая Французская Революция.

«Дух античного беснования с пиршественной роскошью проявился во Французской революции. Разве не он бросил Жиронду на гору и гору на Жиронду? Разве не он вспыхнул в язычках фригийского колпака и в неслыханной жажде взаимного истребления, раздиравшей недра Конвента?..» - писал в статье «Девятнадцатый век» О. Мандельштам.[206] Великая Французская Революция с характерной для нее общей ориентацией на античную культуру и историю, [207] стала главным идеологическим контекстом, повлиявшим на образ Пиндара во Франции (и, как следствие, в России) на рубеже XVIII-XIX вв.[208]

 

Дидро: Революция и композиция.

Пиндар и эстетика Дидро. Место, занимаемое Дидро в истории восприятия Пиндара и его наследия в Европе XVIII-XIX вв., определяется тем простым фактом, что именно его перу принадлежала статья «Pindarique» в Энциклопедии. Таким образом, именно увиденный глазами Дидро, Пиндар занял свое место в одном из главных памятников эпохи Просвещения, подводящем своеобразный итог человеческим мыслям и исканиям предшествующих столетий. [209]

Античность сыграла существенную роль в формировании эстетической доктрины Дидро.[210] В отличие от большинства своих современников, Дидро был знатоком древних языков и хорошим эллинистом. Пиндар не принадлежит к наиболее часто цитируемым Дидро античным авторам. Гомер[211] и Гораций[212] упоминаются им чаще. Но фигура Пиндара была для Дидро воплощением ряда эстетических и философских категорий, принципиально для него важных. Отсюда – распространенное среди исследователей и несколько преувеличенное, на наш взгляд, мнение об «особом преклонении» и даже «благоговении» Дидро перед Пиндаром.[213]

Все относительно. Прослыть почитателем Пиндара в среде энциклопедистов было несложно: как правило, отношение к нему было здесь, в лучшем случае, прохладным, а в худшем – весьма раздраженным.[214] Дидро же в своих суждениях о Пиндаре был, прежде всего, осторожен: он вообще не считал себя вправе судить великого лирика древности и критиковать его произведения. Показателен в этом отношении уже тот факт, что в качестве словарной единицы для Энциклопедии Дидро избрал не само имя Пиндара, но именно прилагательное «пиндарический»:

« PINDARIQUE (adj.) - en poésie se dit d’une ode à l’imitation de celles de Pindare <…> Le style pindarique se distingue par la hardiesse et la sublimité des tours poétiques, par les transitions frappantes et inattendues, par des écarts, des digressions, en un mot, par cet enthousiasme et ce beau desordre dont M. Despréaux a dit en parlant de l’ode… »[215]

Как и положено словарной статье, статья Дидро суммирует ряд общих мест, выработанных литературной критикой относительно Пиндара и пиндарической оды в разнообразных в «Рассуждениях о Пиндаре», «Рассуждениях о лирической поэзии» и предисловиях к переводам. Процитировав обязательное двустишие Буало о «прекрасном беспорядке» и упомянув о важном эпизоде мифа о Пиндаре - легенде об Александре Великом, не велевшем разрушать дом поэта в Фивах, - Дидро рассуждает о той роли, которую играли в древнегреческом быте и культуре Олимпийские игры, к которым было приурочено написание эпиникиев – единственных дошедших до нас произведений Пиндара. Используемый Дидро словарь также служит своеобразным лексикографическим итогом всей пиндарической критики: Дидро употребляет слова digressions, transports, écarts, désordre, hardiesses lyriques и другие слова того же семантического поля. Отчасти новаторской является попытка систематизации «пиндарических трудностей», предпринятая в статье Дидро: