Миф о поэте мифа (стр. 25 )

Ода соотносилась не столько с другими литературными жанрами, сколько с другими элементами праздничного зрелища – «спектакля императорского двора», как определил этот культурный феномен .[394] Язык аллегорий явился в России середины XVIII века доминирующей культурной парадигмой и идеальным языком политической полемики: удобство заключалось в легкости приложения этого языка к разным по своей семиотической природе текстам[395]. Некоторые строфы ломоносовских од почти дословно совпадают с его же надписями «на иллуминацию»[396]. Да и сам фейерверк неслучайно называют «невербальной одой»: при составлении программ фейерверков (Ломоносов был одним из главных составителей таких программ при дворе Елизаветы) – используется тот же эмблематический словарь, что и при написании торжественных од.[397] Набор символов и аллегорий является общим также для од и триумфальных арок (или «ворот», как называли их в России XVIII века).[398]

Как правило, в оде не описывается никакой конкретной придворной церемонии. Но сам модус представления в ней реальности всегда остается театральным: ода описывает не отвлеченный мир, а мир, представленный на театральных подмостках, иначе говоря, - однажды уже увиденный. Сцена служит своего рода кодирующим устройством, посредником между реальностью, пространственной или временной, и ее изображением в оде. Поэтому метафоры и аллегории, которыми обычно изобилует одический текст, относятся не к сфере воображения и поэтической техники, но к сфере техники театральной - к области барочной сценической инженерии.[399] Здесь снимается противоречие между волшебным и возможным. Топика оды усваивает отсутствие этой оппозиции, на чем и основывается парадокс ломоносовского одического реализма. Ода описывает чудо как нечто реально происшедшее, не используя при этом метафор. Одическое описание фиксирует реальность, уже возведенную в квадрат, и с семиотической точки зрения всегда является знаком знака.

 

Постановочное начало в одах Ломоносова.

Творчество Ломоносова стало очередным возвращением пиндарической оды в исходно присущий ей контекст первобытного жанрового синкретизма. Как и в античности, некоторые сценические элементы проникали и в сам текст оды, сохраняя воспоминания об этом театральном контексте.[400]

«L’ode est dramatique, puisque ses personnages agissent. Le poète lui-même est acteur dans l’ode...»[401]

Эти слова о внутренне присущей одическому жанру театральности принадлежат Мармонтелю. При этом во французской оде, будь то ода Ронсара, Малерба или Ж.-Б. Руссо, драматургическая организация текста, т.е. его распределение между несколькими действующими лицами – большая редкость.[402]

В поэтике ломоносовской оды постановочное начало играет важную роль. Действие может происходить одновременно на нескольких сценах – как это практиковалось в барочном пространстве спектаклей Школьной драмы.[403] Так, в Хотинской оде, параллельно с описанием напряженной битвы, разворачивается изображение небесного спектакля. Окруженный громами и перунами, на облаке является Петр:

 

Небесная отверзлась дверь,

Над войском облак вдруг развился,

Блеснул горящим вдруг лицем,

Умытым кровию мечем

Гоня врагов, герой открылся

(I, 86 - 90)

 

За явлением Петра следует явление «Смирителя стран Казанских» - Ивана Грозного. Герои начинают вести беседу: «Герою молвил тут герой…» Ода - обращенный к правителю монолог поэта - предстает у Ломоносова полилогом реальных и аллегорических персонажей. Реплики персонажей перебиваются ремарками автора. Существенным элементом, определяющим драматургический стиль в одах Ломоносова, является речевая фигура «апострофа» (обращения) и риторический прием «заимословия» (передачи слов автора одному из действующих лиц оды). Одический спектакль всегда начинается с «отверзания» небесной двери:

 

На запад смотрит грозным оком

Сквозь дверь небесну дух Петров,

Во гневе сильном и жестоком

Преступных он мятет врагов.

Богиня кротко с ним взирает

На Невский брег и простирает

Свой перст на дщерь свою с высот:

«Воззри на образ твой и плод,

Что все дела твои восставит

И в свете там себя прославит».

 

«Исполнен я веселья ныне,

Что вновь дела мои растут, -

Вещает Петр к Екатерине, -

Твои советы все цветут.

Блаженны дщерью мы своею…

(V, 331 - 345)[404]

 

В статье «Ode as a performative genre» (ее ориентация на работу Тынянова очевидна), рассуждая о театральной природе одического пространства, Джеймс Гелдерн пишет о том, что «даже в духовной оде, такой, например, как «Вечернее размышление...» Ломоносова, ночные небеса в начальных строках описываются как ограниченное сценическое пространство: Лице свое скрывает день // Поля покрыла мрачна ночь // Взошла на горы черна тень; //Лучи от нас склонились прочь;// Открылась бездна звезд полна; // Звездам числа нет, бездне дна».[405] Лишним свидетельством заложенного в ломоносовской оде театрального потенциала служит его реализация: «Вечернее размышление…» легло в основу балета «Ода», поставленного Дягилевым в 1928 г. в рамках антрепризы «Русский балет в Париже».[406]

Важность драматургического компонента в ломоносовской оде (и гораздо большая его выраженность, чем в оде французской и немецкой) объясняется тем, что «в русском искусстве переходного периода <…> драматургии принадлежала доминирующая роль».[407] Так невольное следование отечественным литературным моделям, сосуществующее с декларируемой ориентацией на европейские образцы, привело к введению в текст композиционных элементов, представленных в одах самого Пиндара,[408] но сильно редуцированных в произведениях его европейских адептов.

 

Образы и мотивы од Пиндара в одах Ломоносова.

В одах Ломоносова есть немало образов и мотивов, восходящих непосредственно к Пиндару, но преломленных в призме французской и немецкой оды. Ломоносов ориентировался на европейских посредников, а не на греческий оригинал. Тем более любопытными кажутся отдельные примеры совпадений, скорее всего случайных, ломоносовских од с одами Пиндара «в обход» европейской одической традиции. Остановимся на трех из них.

Похвала Тишине. Одна из самых знаменитых од Ломоносова – ода «На день восшествия на престол…императрицы Елисаветы Петровны 1747 г.» начинается с обращения к Тишине:

 

Царей и царств земных отрада,

Возлюбленная тишина,

Блаженство сел, градов ограда,

Коль ты полезна и красна!

Вокруг тебя цветы пестреют

И класы на полях желтеют;

Сокровищ полны корабли

Дерзают в море за тобою;

Ты сыплешь щедрою рукою

Свое богатство по земли.

(X, 1-10)

 

Мирное состояние государства Ломоносов связывает с надеждами на процветание наук и искусств. Способность властвовать бескровно – центральный мотив прославления императриц в его одах.[409] «Конфликт батализма и пацифизма - основная политическая тема, проходящая через всю историю европейской оды» - пишет [410]. Эти строки Ломоносова он возводит к оде Малерба «À la Reine sur les heureux succez de sa régence» (1614):

 

С’est en la paix que toutes choses

Succèdent selon nos désirs:

Comme au Printemps naissent les roses,

Et en la paix naissent les plaisirs:

Elle met les pompes aux villes,

Donne aux champs les moissons fertiles

Et de la majesté des lois

Appuyant les pouvoirs suprêmes,

Fait demeurer les diadèmes

Fermes sur la teste des rois.[411]

 

«Дело, однако, <…> не в одном Малербе» - пишет Пумпянский, упоминая в качестве одного из возможных источников Ломоносова Первую пиндарическую оду Ронсара:[412]

 

Diversement, o paix heureuse,

Tu es la garde vigoureuse

Des peuples et de leurs cités[413].

 

В этой оде Ронсара мы находим не только мотив похвалы Тишине, но и истоки самой двойственности прославления правителя.[414] «Ode de la Paix» Ронсара строится на изложении двух мифов - о Мире как о создателе Универсума и человечества (стр. 33-68) и о воинственном Франкусе как об основателе Франции (стр. 85 - 287). Первый миф служит только поводом для Ронсара, второй же (как следует уже из пропорционального соотношения этих тем в тексте оды) является истинной причиной написания оды и центром его политического интереса. Но «дело и не в одном Ронсаре»: седьмая строфа его оды, в свою очередь, является переложением первой строфы Восьмой пифийской оды Пиндара, написанной в 446 году, - в обстановке только что вспыхнувшей между Афинами и Спартой войны, – и именно этим строкам Пиндара, парадоксальным образом, ближе всего соответствует прославление Тишины в оде Ломоносова :

 

Тишина,

Благосклонная дочерь Правды,

Возвеличивающая города,

Блюдущая ввыси затворы войны и думы,

Направь к Аристомену

Эту почесть пифийских побед!

В должный час ты умеешь кроткое творить и кроткое любить;

Но кто впустит в сердце неласковый гнев,

Тем круто встанешь ты поперек вражде,

Спесь их низвергнув в бездну.

(Пиф.VIII, 1 – 12)

Известно, что в Эгине был храм, связанный с культом тишины (Hsucia). Здесь у Пиндара за литературной конвенцией, - метафорической завязкой любого античного гимна, стоит реально существовавший обычай благодарения, приносимого победе возвращающимся с войны победителем, возглавляющим шествие к святилищу[415].

Два мифологических примера, которые приводит Пиндар – судьба Тифона и судьба царя гигантов Порфириона - подтверждают идею о том, что ждет тех, кто полагается на необузданную силу. Таким образом, в этой оде Пиндара мы находим истоки еще одного важнейшего мотива - гигантомахии, к которому мы уже обращались в третьей главе - в той самой его «политической функции», открытие которой Пумпянский приписывает Малербу.[416]

 

Мотив титаномахии. Ода 1747 г. – не единственный пример обращения Ломоносова к образам од Пиндара в связи с политическим осмыслением мотива титаномахии:

 

Что дым и пепел отрыгая,

Мрачил вселенну Энцелад,

Ревет под Этною рыдая

И телом наполняет ад;

Зевесовым пронзен ударом,

В отчаяньи трясется яром,