Миф о поэте мифа (стр. 32 )

«Ему недостает Пиндарова огня, который, подхватив, с собой возносит, или приятного нектара Горация, который вместе щекочит, учит и услаждает».[509]

В «Рассуждении» примеров из Горация больше, чем примеров их Пиндара. Тем не менее, еще во вступлении, посвященном природе лирической поэзии, Державин приводит первую строфу Первой пифийской песни[510] и, не называя имени Пиндара, говорит о нем:

«Греческий бард, восхищенный славою своих витязей, гремит на ипподроме с бегом колесниц, мчится с преспеянием коней, увеличивая или украшая о них свои понятия блеском двусоставных слов, называя Юпитера громовержцем, Нептуна землепрепоясателем, Венеру годубоокою, Диану быстрногою и т.д».[511]

В «Замечаниях на рассуждение…» Евгения Болховитинова мы находим любопытную поправку:

«Название Греческий Бард весьма не свойственно. Приличнее гораздо сказать Германский или Целтский Пиндар, нежели Бард Греческий. Ибо греки оригинал, к коему нельзя приравнивать северных варваров с их бардами».[512]

Примеры из Пиндара иллюстрируют такие понятия (или, по выражению Державина, принадлежности лирической поэзии), как разнообразие (второй его тип, т.е. разнообразие в слоге и украшениях), новость:

«Витийственные сети не потому нравятся знатокам, что они остро выдуманы, но что ласкают их самолюбию, когда настоящий оных разум скорее, чем простой народ понимают. Например: они гордятся тем, что в стрелах Пиндара слышат поразительные звуки арфы».[513]

Здесь Державин воспроизводит теорию «поэтически грамотного читателя» – одну из главных теорий пропиндарической критики. В этих строках очевидна ориентация на строки самого Пиндара – «Много есть острых стрел // в колчане у моего локтя». Державин не раз еще возвращается к метафоре «острых стрел», развивая и реализуя ее – «тупые стрелы» символизируют собой все противоположное и противопоказанное истинному лиризму:

«Всякий набор пустых, гремучих слов, скропанный по школьным одним правилам, или нанизанность надутых неодушевленных подобий, всякий, говорю, длинный рассказ, холодное поучение, газетныя подробности, неточная оболочка речениями мыслей, принужденное, безстрастное восклицание, нагроможденная высокость, или тяжело ползущее парение, никому непонятное глубокомыслие, или лучше сказать, безсмыслица и слух раздирающая музыка, стыдят и унижают лиру. Звуки ея тогда как тупые стрелы от стен отскакивают…» [курсив наш – Т.С.][514]

К понятию новости примыкает и вводимое Державиным, наряду с понятиями отступления, или уклонения, понятие перескока:

«В жару мысли теснятся, летят и как всех их вдруг высказать неможно, то некоторыя из них не договариваются, или пропускаются; а важнейшия токмо как бы выпархивают в таком порядке, в каком находились в кругу нашего воображения, оставляя прочия без примечания, кои могли бы служить им связью. От того-то мысли иногда кажутся оторванными, неполными; но как они, хотя отдаленно, однако друг за другом следуют, то сие отдаление и кажется промежутком или выпуском, которое читатель, имеющий проницательный ум и могущий следовать за полетом пиита, легко сам своею догадкою дополнить может».[515]

Эти слова Державина созвучны современным исследованиям, посвященным сопоставительному анализу статического молчания - молчания-пустоты в эпосе и семантически насыщенного молчания в лирике.[516] Неожиданным кажется обращение к Пиндару в разделе «Нравоучение». Примеру – одиннадцатой строфе Первой пифической оды - предпослан следующий комментарий:

«Посему-то, думаю я, более, а не по чему другому, дошли до нас оды Пиндара и Горация, что в первом блещут искры богопочтения и наставления царям, а во втором, при сладости жизни, правила любомудрия».[517]

Влияние Буало на определение Державиным понятия высокости очевидно. Державин, так же, как и Буало, под возвышенным понимает, прежде всего, удивительное, чудесное.

«Лирическая поэзия показывается от самых пелен мира. Она есть самая древняя у всех народов; это отлив разгоряченного духа; отголосок растроганых чувств; упоение, или излияние восторженного сердца. Человек, из праха возникший и восхищенный чудесами мироздания, первый глас радости своей, удивления и благодарности должен был произнести лирическим воскликновением <…> Вот истинный и начальный источник Оды; <…> она не наука, но огнь, жар, чувство».[518]

На этом понимании основываются и все главные свойства оды, такие, например, как ее краткость, сжатость:

« … что живо, то не есть еще высоко ; а что высоко, то не есть еще живо. Итак, по сему понятию лирическое высокое заключается в быстром парении мыслей, в беспрерывном представлении множества картин и чувств блестящих, громким, высокопарным слогом выраженное, который приводит в восторг и удивление».[519]

Так же, как и у Тредиаковского, краткость противопоставляется Державиным не только и не столько длине, сколько пустословию:

«…все лучшие лирики предмет свой показывали только с той стороны, которая более поражает, и едва сделав ею впечатление, столь же стремительно оставляли, как за нее принимались. Впрочем краткость не в том одном состоит, чтобы сочинение было недлинно, но в тесном совмещении мыслей, чтобы в немногом было сказано много и пустых слов не было».[520]

Понятие «тесноты стихового ряда» приобретает здесь особую актуальность. В «тесноте образов» упрекали современники и самого Державина. Так, Мерзляков критикует творческую манеру Державина :

« Стихотворное изображение ! Но <…> здесь заключаются две картины, которые, будучи обе мастерские, не могут <…> следовать одна за другою <…> Каждый [образ – Т.С.] очень хорош, но вместе они мешают друг другу»[521]

 

Державин и Пиндар: родство стилей. описывает поэтический стиль Державина так, как сам Державин описывает стиль Пиндара: «Подходить к одам Державина, как к целому, значит поневоле задерживаться на второстепенном, на отвлеченном, и пропускать все конкретное, все главное. У Державина есть поэтические видения. Часто, почти всегда, они не имеют никакого отношения к общей теме оды – и смешно бывает вспомнить, что эти строки оказались в оде «На взятие Варшавы» или «На отсутствие Ее Величества в Белоруссию». Его вдохновение проявляет себя вспышками – и иногда какие-нибудь четыре строки, как молния, озаряют целый мир».[522] В словаре Пиндара несколько слов со значением вспышка - aktis, selas. Ему важен сам момент вспыхивания как перехода из одного состояния в другое – прежде всего, из состояния молчания – в состояние песни: Пиндар говорит о «вспышке гимнов» (aktis umnon).[523] Видения Державина Эйхенбаум называет «материальными» и «радостно-точными». «Небо он назовет синей крутизной эфира, о воде скажет, что она сткляная» - пишет Эйхенбаум. «Уплотнение реальности» – одна из главных черт поэтики Пиндара. Присвоение вещи тактильной характеристики фиксирует высший момент ее развития, становления. Ключевым в этом отношении является слово, редко поддающееся точному переводу, - awtos  ( ‘руно’, ‘шерстистый пух’). В XX в. подобная склонность к «уплотнению реальности», присвоению осязательных характеристик неосязаемым субстанциям будет отличительной чертой поэтики Мандельштама (ср. его уподобления огня – красному шелку, воздуха – «хрустальному омуту», ср. также :«шероховатая поверхность морей», «укрепленный эфир» и т.д.) Роль посредника между античностью и современностью играл в этом случае именно Державин, обращение Мандельштама к наследию Пиндара шло через него.

Для обоих поэтов было характерно представление об «уютной античности». Упоминание Пиндара в стихотворениии «Евгению. Жизнь Званская» (1807) могло быть обусловлено тем, кому было адресовано стихотворение: незадолго до его написания митрополит Евгений делал для Державина подстрочники с греческого оригинала од Пиндара. Идея поэтического неистовства подвержена здесь не пародийному, но бытовому снижению: пир богов следует за дружеским ужином, а написание од почти приравнивается к игре в шашки. «Жизнь Званская» находится на пересечении жанров элегии и идиллии.[524] Появление имени Пиндара в подобном элегически-идиллическом контексте свидетельствует о новом этапе «мнимой биографии» поэта – этапе «одомашнивания», к тому моменту уже пройденном Горацием и Анакреоном (ср. «Анакреон у печки»).:

 

И где до ужина, чтобы прогнать как сон,

В задоре иногда, в игры зело горячи,

Играем в шашки мы, в ерошки, в фараон,

По грошу в долг и без отдачи.

 

Оттуда прихожу в святилище я муз,

И с Флакком, Пиндаром, богов восседши в пире,

К царям, к друзьям моим, иль к небу возношусь,

Иль славлю сельску жизнь на лире.[525]

 

Конечно, имена Пиндара и Горация в этих строках Державина – не более чем знаки, жанровые «эпонимы». Но общий бытовой контекст стихотворения и обилие предметной конкретики влияет и на их прочтение: в тексте оды великие лирики древности появляются вместе с званскими жителями - письмоводителем и судьей - и воспринимаются нами с той же степенью «осязаемости», достоверности и предельной материальности, что и описание «бархата-пуха грибов» или «румяно-желтого пирога».

При всей условности ломоносовского стиля те события, к которым было приурочено написание той или иной оды, принципиально важны для ее понимания : они подвергаются в ней аллегорическому переосмыслению (как, например, пожар в Академии Наук в оде 1748 г.), влияют на характер ее образности (ср. зависимость набора образов и мотивов оды на тезоименитство или восшествие на престол от того времени года, на которое эти праздники падали). Об одах Державина Ходасевич пишет: «для правильного художественного восприятия часто бывает необходимо отбрасывать поводы возникновения той или иной пьесы».[526] В этом смысле творческая манера Державина оказывается наиболее близкой к Пиндару, которого издревле обвиняли именно в отсутствии связи между событием, послужившем поводом для написания оды, и самой одой (вспомним о том, как представлял себе поэтическую деятельность Блондель).