Миф о поэте мифа (стр. 17 )

В своей статье, посвященной попыткам «освобождения» французского стиха в XVIII веке, Эдуард Гиттон выделяет две основные традиции.[264] Первую из них он связывает с именем Кондильяка, вторую – с именем Дидро. Если Кондильяк и его единомышленники стремились вводить в систему французского стихосложения новые метры или осложнять новыми элементами (такими, как скандирование) метры уже существующие, то «школа Дидро», наоборот, постоянно пыталась динамизировать метр, заставить его «выйти из берегов»: основным средством такого рода динамизации служило умножение в тексте количества межстрочных и межстрофных анжамбманов.

В «Элевтероманах» метрическая регулярность и рифма сохраняется.[265] И тем не менее, мы можем говорить о движении Дидро в сторону свободного стиха: чрезвычайно сложный метрический рисунок стихотворения, постоянно изменяющаяся длина его строк почти полностью разрушают систему читательских ожиданий – один из главных факторов регулярного стихосложения. На первый план выходит композиция стихотворения: именно поэтому Дидро уделяет такое внимание строфическому членению и несколько раз возвращается к нему в процессе переработки текста.[266]

Объясняя расположение русского вольного ямба на пространстве между жанровыми полюсами басни и пиндарической лирики, пишет: «Его (вольного стиха – Т.С.) художественный эффект состоял в том, что длина каждой строки, а следовательно и интонация ее, была непредсказуема: стих ощущался как переменчивый и полный неожиданностей. В сочетании с низким языковым стилем это осмыслялось как имитация естественной разговорной гибкости и богатства интонаций; в сочетании с высоким языковым стилем - как знак вдохновенного порыва, когда писатель сам теряет власть над льющимся из его уст поток божественной речи».[267] В стихотворении Дидро оба полюса сведены воедино: вдохновенный порыв сосуществует с богатством разговорных интонаций. Появление в этом контексте имени Пиндара далеко не случайно: обращение к его наследию, также как и использование вольного стиха, казалось строгому классицизму «опасной уступкой вкусам барокко».[268] В этом отношении показательно, что поборниками vers libre в русской поэзии XVIII в. были и , чей интерес к Пиндару известен и станет предметом специального рассмотрения во второй главе нашей работы.

 

***

 

Свое предисловие к «Элевтероманам» Дидро завершает описанием того события, по случаю которого было написано стихотворение. Стремясь воссоздать ту характерную для античной поэзии ситуацию, где ритуал и композиция неразделимы и где композиция фиксирует основные моменты ритуального представления, Дидро сам акцентирует внимание читателя на этой аналогии:[269]

«A Rome, dans une même cause, on a vu un orateur exposer le fait, un second établir les preuves, & un troisième prononcer la péroraison ou le morceau pathétique. Pourquoi la poésie ne joiroit-elle pas, à table, entre des convives, d’un privilège accordé à l’éloquence du barreau ?» [курсив наш – Т.С.][270]

По мнению Дидро, поэзия может и должна быть «разыграна».[271] «Элевтероманы» возвращали оду в к ее архаическим истокам – музыке, жесту, танцу и декламации. Та реконструкция исходного контекста од Пиндара, на необходимости которой настаивал в предисловии к своим переводам Шабанон, была воплощена Дидро в жизнь. В этом и заключается его главная заслуга перед одическим жанром и Пиндаром. Впрочем, в сознании современников и потомков Дидро с Пиндаром ассоциировался совсем другой человек, кстати, писавший против Дидро желчные эпиграммы, – Понс Дени Экушар Лебрен, более известный как Лебрен-Пиндар.

Лебрен-Пиндар: имя и революция.[272]

«Революционный Пиндар» - Понс Дени Экушар Лебрен (1729 – 1807), ученик Луи Расина и наставник Андре Шенье, - был прозван Пиндаром задолго до революции – в 1762 г. К тому моменту он написал уже несколько пиндарических од. Самые известные из них - «Sur la ruine de Lisbonne» (1756) и «Aux Français sur la guerre présente» (1762) – были посвящены семилетней войне.[273] В 1762 г. Лебрен собирался опубликовать еще одну оду, приуроченную, на этот раз, к заключению мира, – «Ode sur la Paix». Незадолго до этого его друг, драматург Пуазине де Сиври, посвятил ему небольшое стихотворение - «Vers de l’auteur d’Ajax à M. Le Brun»:

 

De la capable impuissante

Craindrais-je les mouvements,

Quand le talents le plus rare,

Quand l’émule de Pindare

Ose applaudir à [mes ] chants?[274]

 

21 декабря 1762 г. в журнале Mémoires Secrets, в числе прочих литературных новостей, появилось следующее объявление: «M. Le Brun, le Pindare du siècle suivant M. Poisinet de Sivry, vient de publier une ode sur la paix». Это ироническое определение, данное Лебрену, постепенно утратило иронический оттенок, - главным образом, благодаря усилиям самого Лебрена.

Лебрен был автором одного из многочисленных вольных переводов оды Горация Pindarum quisquis æmulari на французский язык:

 

Quiconque, dans son vol, ose imiter Pindare,

Sur des ailes de cire, ambitieux Icare,

Va chercher follement sa perte dans les airs,

Bientôt, précipité de la voûte céleste

Son audace funeste

N’enrichit d’un vain nom que l’abime des mers... (Odes IV, IV) [275]

 

Утверждение о невозможности следовать за Пиндаром Лебрен опровергает в своем «Exegi monumentum» (интересно, что здесь внутренняя полемика ведется между двумя подражаниями двум горацианским одам ):

 

Elève du second Racine,

Ami de l’Immortel Buffon,

J’osai, sur la double colline

Allier Lucrèce et Newton.

Des badinages de Catulle

Aux pleurs du sensible Tibulle

On m’a vu passer tour à tour,

Et sur les ailes de Pindare,

Sans craindre le destin d’Icare,

Voler jusqu’à l’Astre du Jour <…>[276]

 

Comme un cèdre aux vastes ombrages,

Mon nom, croissant avec les âges,

Règne sur la postérité.

[курсив наш – Т.С.]

(Odes VI, XXIII)

 

Имя Пиндара – лишь одно из многих имен, с помощью которых Лебрен вписывает в историю свое собственное имя. [277] Каждое из них служит косвенным указанием на те литературные жанры и научно-философские течения, с которыми Лебрен так или иначе себя соотносит : он был автором множества элегий, посланий, эпиграмм, мадригалов, а также огромной естественнонаучной поэмы «Природа» (La Nature), так, впрочем, и оставшейся незавершенной. Французская литературная и социальная ситуация была ориентирована на жанровое разнообразие в творчестве каждого автора.[278] По словам французского исследователя А.Виала, «les auteurs qui suivent le cursus doivent produire des textes convenant à chacune. D’où, chez eux, une tendance très marquée à la polygraphie».[279] Поэтому подобное «расщепление» собственного образа призвано было, по мысли Лебрена, способствовать его утверждению в статусе «универсального литератора».

И все-таки имя Пиндара выделяется на фоне всех остальных имен, из которых Лебрен строит свой «Памятник», а жанр оды – на фоне всех остальных жанров, в которых он пробовал свои силы. С одной стороны, именно в этом жанре Лебрен мог воплотить свои самые сокровенные поэтические планы, с другой строны, своим многочисленным одам он был обязан репутацией аморального и беспринципного человека. Адресаты Лебрена сажали друг друга в тюрьму и вели на гильотину: поэтическое парение его од и гимнов оставалось неизменным. Распространено было мнение о том, что политическая «переметчивость» (versalité) Лебрена объяснялась, главным образом, его продажностью. Известна была эпиграмма Дезорга:[280]

 

Oui, le fléau le plus funeste

D’une lyre banale obtiendrait les accords;

Si la peste avait les trésors,

Lebrun serait soudain le chantre de la peste.[281]

 

В случае Лебрена, сначала получавшего пенсион от Людовика XVI и принца Конти, а затем состоявшего на довольствии у якобинцев и Наполеона, обвинение в корысти кажется вполне обоснованным. В то же время, как мы помним, это обвинение было одним из главных упреков, выдвигаемых в адрес одописцев их критиками, – от Федра до М.Прайора.[282]

Прозвище «Пиндар века», данное Лебрену издателями Les Mémoires Secrets в 1762 г. так и осталось бы прозвищем, никем не воспринятым всерьез, если бы ему не довелось жить и творить в эпоху Великой Французской Революции.

 

Поэтика поведения. «С мифологической точки зрения, переход от одного состояния к другому мыслится в форм) и одновременно как акт полной смены всех имен собственных».[283] В полном соответствии с константами мифологического мышления, описанными и в классической работе «Миф – Имя - Культура», большинство революций начинало глобальное изменение мира с его глобального переименования. Великая Французская Революция сыграла основополагающую роль в формировании той сюрреалистической поэтики и риторики «отречения от старого мира», к которой обратилась впоследствии и Великая Октябрьская Социалистическая Революция.[284]

Там, где начинается миф, кончается метафора. Свойственное мифологическому мышлению отождествление означающего и означаемого[285] приводит не только к «расширению сферы имени собственного» (т.е. превращению в имена собственные многих имен нарицательных или присвоению имен собственных неодушевленным объектам), но и к принципиальному изменению семиотического статуса таких разновидностей имени, как прозвище и псевдоним. Отсылка к чужому имени перестает быть просто средством описания. Формула «Х, прозванный Y» превращается в этих условиях в уравнение «Х=Y», естественным следствием которого является полная взаимозаменяемость двух его членов: «X/Y». Яркий пример подобной тенденции - судьба античных имен, прозвищ и псевдонимов в годы Великой Французской Революции. [286]