Миф о поэте мифа (стр. 14 )

« Les poëmes de Pindare sont difficiles pour plusieurs raisons : 1 – par la grandeur même des idées qu’ils renferment ; 2 - par l’hardiesse des tours ; 3 – par la nouveauté des mots qu’il a souvent fabriqué exprès pour l’endroit où il les place ; et enfin parce qu’il est rempli d’une érudition détournée, tirée de l’histoire particulière de certaines familles et de certaines villes, qui ont eu peu de part dans les révolutions connues de l’histoire ancienne ».[216]

Дидро примыкает, тем самым, к той части «защитников» Пиндара, которая настаивала на необходимости реконструкции историко-культурного и бытового контекстов его од и на невозможности высказывать какие-либо суждения об их художественной ценности без проведения подобной реконструкции – т.е. к тем, кто считал, что в непонимании виновен непонимающий - читатель, а не автор. В любопытном дидактическом сочинении – «Плане университета для российского правительства» (Plan d’une Université pour le Gouvernement de la Russie) Дидро говорит об исключительной важности преподавания греческого языка и античной цивилизации в подобном учебном заведении. Пиндару в этом, отчасти утопическом, учебном плане отведено место особой важности:  

« Pindare, le chantre des Jeux Olympiques plein de hauteur et de verve, est hérissé de difficultés. Son désordre n’est qu’apparent, j’en suis sûr. S’il célèbre la puissance de l’harmonie, il s’élève dans les cieux où elle apaisera le courroux des dieux ; il descend sur la terre où elle tempérera les passions des hommes ; il se précipita aux enfers où elle accroîtra le supplice des méchants. Mais où est l’élève, où est le maître capable de démêler cet artifice, et sans cela ce n’est que le bavardage décousu d’un homme en délire ? ! » [курсив наш – Т.С.] [217]

Вслед за Буало, Дидро настаивал на невозможности судить о том или ином произведении или авторе по переводам, в большинстве своем – неудачным, и видел причину яростных выпадов против Пиндара именно в недостаточно широком распространении среди французов классического образования. [218] В этой связи Дидро особенно сожалел о том, что на переводах основываются в своих суждениях даже самые просвещенные критики Пиндара – такие, например, как Мармонтель:

« Il s’est servi de traductions Latines qui, par le génie différent des deux Langues, sont presque toujours plus infideles, à proportion qu’elles sont plus littérales …»[219]

Полемика между Дидро и Мармонтелем по поводу Первой пифийской оды Пиндара, развернувшаяся на страницах «Европейской литературной газеты» в 1765 г., в некоторых своих эпизодах и общей стилистике почти точно воспроизводит знаменитый спор Буало и Перро о Первой олимпийской оде. Первое из своих писем, обращенных к Мармонтелю, Дидро начинает с утверждения «потенциальной опасности» занимаемой его оппонентом позиции:

« Le mépris des grands modèles hâte la décadence des Lettres. Permettez-moi donc, Messieurs, d’attaquer le jugement que M. Marmontel porte sur Pindare dans sa Poétique Françoise. C’est par l’estime même que j’ai pour cet Écrivain que je crois nécessaire de relever sa critique. Que deviendroit l’étude des Anciens, si à la difficulté de les lire dans leur propre Langue se joignoit encore l’autorité des gens de Lettres les plus distingués, pour dégoûter de cette étude ? Je ne parlerai point de la manière dont M. Marmontel rend le commencement de sa première Pythique. Il s’est servi de traductions Latines qui, par le génie différent des deux Langues, sont presque toujours plus infidèles, à proportion qu’elles sont plus littérales » [c’est nous qui soulignons – T.S.][220]

Дидро следует методологии Буало: спасти Пиндара от плохих переводов можно лишь с помощью нового точного перевода и, главное, - объяснительного плана, который призван компенсировать недостаток ясности в тексте оригинала:

« Je vous envoie, Messieurs, le plan de cette premiere Pythique de Pindare, & j’y joins la traduction de l’Ode entiere. J’avoue qu’il ne m’est pas possible de rendre une Poésie Grecque dans une Prose Françosie, mais j’ose dire que ma traduction a été trouvé exacte, en ce qu’elle ne s’écarte jamais de la pensée de l’Auteur ».[221]

И все-таки далеко не всегда Дидро чувствует себя в силах понять внутреннюю логику од Пиндара. В «Рассуждении об оде» он восклицает:

« Son Pégase [celui du « poète odaïque » - T.S.] se détournera de son chemin pour planer au-dessus des ruines de quelques villes célèbres : là il suspendra son vol pour pleurer sur les malheurs de l’espèce humaine, que sais-je dans quel écarts il ne se précipitera pas ? ! »[222]

Пиндар был для Дидро воплощением идеи «возвышенного энтузиазма» (enthousiasme sublime) – не «эпонимом жанра», но эпонимом особого душевного состояния:

«Le nom de Pindare n’est guère plus le nom d’un poète que celui de l’enthousiasme même…»[223]

Противопоставление энтузиазма – холодному рационализму, пылкого состояния души (état fougueux d’ame) - строгости и умеренности, воображения - разуму и т.д.[224] относятся к оппозициям, лежащим в основе философии Дидро. По-видимому, именно устойчивой корреляцией, существующей между именем Пиндара и правыми членами этих оппозиций и определялось особое отношение к нему Дидро. В своем сочинении « Философский дух и поэзия» Дидро писал:

«  Quelle est, à votre avis, l’espèce de poésie qui exige le plus de verve ? – L’ode, sans contredit. – Il y a longtemps qu’on ne fait plus d’odes. Les Hébreux en ont fait ; et ce sont les plus fougueuses. Les Grecs en ont fait, mais déjà avec moins d’enthousiasme que les Hébreux. Le philosophe raisonne, l’enthousiaste sent. Le philosophe est sobre, l’enthousiaste est ivre. <…> Allez à cinq heures sous les arbres des Tuileries. Là, vous trouverez de froids discours placés parallèlement les uns à côté des autres, mesurant d’un pas égal des allée parallèles, aussi compassés dans leur propos que dans leur allure, étrangers aux tourments de l’âme d’un poète, qu’ils n’éprouvèrent jamais. Et vous entendrez le dithyrambe de Pindare traité d’extravagance, et cet aigle endormi sous le sceptre de Jupiter, qui se balance sur ses pieds, et dont les plumes frissonnent aux accents de l’harmonie, mis au rang des images puérils <…> Quand voit-on naître les critiques et les grammairiens ? Tout juste après le siècle du génie et des productions divines » [курсив наш – Т.С.][225]

Строки Дидро соотносятся сразу с двумя традициями – филологической и философской. Во-первых, Дидро, вслед за Буало, уподобляет одическую поэтику – библейской, «оправдывая», тем самым, furor poeticus в одах Пиндара (как мы знаем, указание на Псалтырь в качестве жанрового образца оды было одним из общих мест защитников одического жанра – от мадмуазель де Гурней до Ж.-Б. Руссо). Во-вторых, Дидро лишний раз доказывает близость собственных философский идей теориям Кондильяка, который в «Эссе о происхождении человеческих знаний» говорит об энтузиазме и поэтическом беспорядке как об исключительной принадлежности определенных эпох и наций:

«… c’est chez les poètes Orientaux que l’enthousiasme produisoit les plus grands désordres: c’est chez eux que les passions se montroient avec des couleurs qui nous paroîtroient exagérées <…> Les peuples du Nord, froids et flegmatiques, ne purent conserver une prosodie aussi mesurée que celle des autres… »[226]

В отсутствии у своих современников («les critiques et les grammairiens») неподдельного энтузиазма и истинных страстей Дидро видит основную причину неудач, постигающих почти всех подражателей Пиндара.[227] Нарочитый беспорядок современных од, по мнению Дидро, – пустышка, означающее, лишенное означаемого.

Тем больший интерес вызывает у нас единственная (!) попытка самого Дидро обратиться к пиндарической оде на практике, а не в теории. Почему, при каких обстоятельствах Дидро все же решился подражать Пиндару? Впрочем, своему тексту, в полном соответствии с существующей традицией, он предпослал вечную цитату из Горация – Pindarum quisquis studet æmulari ?..

 

«Элевтероманы»: история текста. Речь идет об одном из самых странных произведений Дидро – стихотворении, написанном в 1772 г. пиндарическими триадами и озаглавленном «Les Éleuthéromanes, ou Abdication d’un Roi de la Fève».[228] Гримм включил его в «Литературную переписку», датировав первым марта 1772 г.[229] В периодической печати « Элевтероманы » появились лишь четверть века спустя: стихотворение было опубликовано тридцатого фруктидора четвертого года республики в известном революционном издании - Décade philosophique, littéraire et politique и было озаглавлено «Les Éleuthéromanes ou Les Furieux de la Liberté.[230] Годом позже с некоторыми изменениями Роедерер перепечатал его в Journal d’Économie publique, de Morale et de Politique.[231] Исследователи располагают тремя рукописными авторскими редакциями «Элевтероманов», значительно отличающимися друг от друга: Дидро несколько раз возвращался к работе над текстом, заменяя одни имена другими и внося существенные коррективы в его композиционное членение. Два варианта заглавия – «L’Abdication d’un Roi de la Fève» и «Les Furieux de la Liberté» определяют два возможных прочтения стихотворения: в первом акцент делается на бытовых обстоятельствах, побудивших Дидро к написанию «Элевтероманов», во втором - на тираноборческом пафосе стихотворения.