Миф о поэте мифа (стр. 26 )

Не может тяготу поднять,

Великою покрыт горою,

Без пользы движется под тою

И тщетно силится восстать.

 

Так варварство твоим перуном

Уже повержено лежит,

Когда при шуме сладкострунном

Поющих муз твой слух звучит,

Восток и запад наполняет

Хвалой твоей и возвышает

Твои щедроты выше звезд.

О вы, счастливые науки!

Прилежны простирайте руки

И взор до самых дальних мест.

(XII, 151 – 170)

 

В этих строках оды 1750 г. Ломоносовым переосмыслена одна из самых эмоциональных в поэзии Пиндара картин, изображающая страдания стоголового Тифона, раздавленного Этной.[417] Этот образ заимствован из Первой пифийской оды, обращенной к Гиерону Сиракузскому, - оды, которая чаще всего подвергалась разнообразным переложениям в европейской одической традиции:

 

А кого не полюбит Зевс, -

Тот безумствует пред голосом Пиерид

И на суше, и в яростном море,

И в страшном Тартаре,

Где простерт божий враг – стоголовый Тифон,

Некогда вскормленный киликийской многоименной

пропастью,

Ныне же Сицилия и холмы над Кумами в ограде валов

Давят его косматую грудь <…>

Как он вкован в Этну

Меж подошвой и вершиной в черной листве,

И как рвет ему опрокинутую спину

Острое ложе.

(Пиф.I, 12 – 30)

 

В Первой пифийской оде «Гиерон прославляется как усмиритель варварства и утвердитель порядка и гармонии, отсюда вступительные образы оды – лира как символ гармонии и Тифон под Этной как символ хаоса».[418] Таким образом, появление именно этого мотива в Царскосельской оде Ломоносова, известной содержащимся там прославлением наук, представляется далеко не случайным. Екатерина оказывается косвенным образом уподобленной Зевсу, разящему своих врагов-титанов, но мотив титаномахии воспринимается здесь уже не только в своей «антимонархической» трактовке, как в приводимой Пумпянским оде 1746 г., но в более широком контексте борьбы Хаоса и Гармонии – центральном сюжете всей индоевропейской мифологии – в его приложении к российской истории.

Ода и архитектура. Третье сближение между Ломоносовым и Пиндаром труднее проиллюстрировать, чем первые два. Оно принадлежит мета-уровню, т.к. речь идет здесь о самоопределении текста, о том его образе, который складывается в сознании читателя не по прочтении одной оды, но как впечатление от их совокупности.

Создание текста оды сравнивается Пиндаром со строительством, с возведением здания (а не с «плетением словес»). Архитектурная метафора творчества – одна из сквозных в его поэзии:

 

Золотые колонны

Вознося над добрыми стенами хором,

Возведем преддверие,

Как возводят сени дивного чертога…

(Олимп.VI, 1-4)

 

Любопытный пример «обратного уподобления» - когда город сравнивается с текстом, точнее, что особенно интересно, – с определенной частью его композиции (в данном случае с зачином) – содержится в одной из самых коротких од Пиндара – Седьмой пифийской:

 

Державные Афины –

Лучший зачин

Воздвигаемым песнопениям

Конному роду могучих Алкмеонидов.

(Пиф. VII, 1 – 4).

 

Берущая начало в античности традиция сопоставления живописи и поэзии (paragone) имела свою архитектурную версию, связанную, как правило, именно с панегирической функцией литературы.

 

Воздвигнутые на золоте,

Стоят мои священные песни;

Возведем же выше

Стены в пестром убранстве слов…

[Фрагмент 194][419]

 

Поэзия и архитектура состязались в возвеличивании правителя, в способности увековечить его память.[420] Глагол «воздвигать» неслучайно становится одним из элементов «одической рамки», сигналом «включения» одического пласта в неодическом тексте[421].

Ломоносов также видит свой текст как некую трехмерную конструкцию.[422] Отсюда – мотив тесноты в его оде. Пространственные категории вместимости, полноты и тесноты приводятся в действие представлением о множестве, заключенном в некие пределы. Поэтом руководит сознание необходимости «вместить» все в одну оду: он не может оставить «до следующего раза» то, что не успел сказать в этот, как не может и адресовать читателя к уже написанному. В то же время границы текста заданы заранее, определены каноном. Это и заставляет автора прибегать к «чрезъестественным средствам».[423]

Мотив невместимости служит общим знаменателем всех остальных мотивов ломоносовской оды: моря не могут охватить простор российской империи, а вселенная – славы ее правительницы («Богиня, коея державу // Обнять не могут седмь морей // И громкую повсюду славу // Едва вместить вселенной всей!» (IV, 31- 35)), городское пространство оказывается слишком тесным для рвущегося наружу веселья («Коликой славой днесь блистает // Сей град в прибытии твоем! // Он всех веселий не вмещает // В пространном здании своем…» (IV, 81 – 85)), а пространство текста – для похвал, тело императрицы не может вместить всех присущих ей добродетелей, а Слово – Славы. Географическое пространство и пространство текста изоморфны друг другу:

 

Внушай свои вселенной речи;

Блюдись спустить свой в долы взор;

Над тучи оным простриайся

И выше облак возвышайся:

Спеши звучащей славе вслед.

Но ею весь пространный свет

Наполненный, страшась чудится:

Как в стих возможно ей вместиться?

[курсив наш – Т.С.](V, 22-30)

 

Таким образом, в отличие от романтиков, лозунгом которых станет «Невыразимое» Жуковского, Ломоносов говорит не просто о невозможности выразить свои чувства, но именно о невозможности вместить славу в стихи. Этот ломоносовский мотив отсутствует у Пиндара, но восходит, в том числе, к пространственным метафорам творчества в его одах.

 

Уподобление Ломоносова Пиндару.

Переклички текстов Ломоносова и Пиндара, их объективный или субъективный характер – предмет филологического исследования. Распространенные в XVIII в. уподобления Ломоносова Пиндару основывались не на этих совпадениях, но на приобретенном им статусе профессионального литератора и на общей тенденции к мифологизации его биографии. пишет: «…для этой новой аудитории [читательской аудитории 1760-х гг. – Т.С.] Ломоносов оказывается репликой Петра Великого в сфере литературы: Петр выступает как мифологический творец новой России, Ломоносов – как мифологический творец новой русской литературы, продолжающий дело Петра и как бы от него получивший свою миссию».[424] Но Ломоносов оказывается и репликой Пиндара «в сфере» русской поэзии. В основе этого уподобления, так же, как и в случае с Петром, лежит мифологическая категория первенства. Тредиаковский написал первую русскую оду; Ломоносов - стал первым русским одописцем.

На Ломоносова переносятся основные черты мифа о Пиндаре. Самым ярким тому примером - ода «Ломоносов», принадлежащая перу :

 

Кто Росску Пиндару желает

В восторгах пылких подражать,

Во след Икара тот дерзает

На крыльях восковых летать:

Взнесется к облакам; но вскоре,

Лишь солнца силу ощутит,

Низринется стремглав, и море

Безумца имя возвестит.

 

Как быстрый ток струи скопленны

Стремит с крутой вершины гор,

Кристаллы льет на брег зеленый,

Дремучий будит шумом бор,

Так звучной лирой Ломоносов

Сопровождая громкий стих,

Пленяет слух и души Россов

И усладит потомство их.[425]

 

Мотив «недерзания подражать» Пиндару подвергается здесь интересной трансформации: подражать нельзя не только Пиндару, но и его подражателям. На русский язык переводится не только ода, но и имя.[426] Для большей убедительности Капнист вводит в текст оды цитату из Ломоносова:

 

Любви ль предел изображает:

Как кисть его оживлена!

Какою прелестью пленяет

Волшебна райская страна!

«Там мир в полях и над водами;

Там вихрей нет, ни шумных бурь;

Меж бисерными облаками

Сияет злато и лазурь!»

 

Интересным следствием уподобления Ломоносова – Пиндару является и то, что сам Капнист автоматически оказывается «русским Горацием»:

 

Но я, как пчелка над землею,

С трудом с цветов сосуща мед,

Я тиху песнь жужжать лишь смею:

Высокий страшен мне полет!

 

Сумароков и начало пародийного осмысления образа Пиндара.

Когда говорят о сравнении Ломоносова с Пиндаром, то, прежде всего, цитируют строчку Сумарокова, вынесенную и нами в эпиграф настоящего раздела. В «Эпистоле о стихотворстве», советуя каждому стихотворцу заниматься своим делом, Сумароков обращается к вдохновенному поэту с такими словами:

 

Когда имеешь ты дух гордый, ум летущ

И вдруг из мысли в мысль стремительно бегущ,

Оставь идиллию, элегию, сатиру

И драмы для других: возьми гремящу лиру

И с пышным Пиндаром взлетай до небеси,

Иль с Ломоносовым глас громкий вознеси:

Он наших стран Мальгерб, он Пиндару подобен;

А ты, Штивелиус, лишь только врать способен.[427]

 

Сумароков не ставит между Ломоносовым и Пиндаром знака равенства. Пылкому стихотворцу он предлагает либо следовать за Пиндаром, либо уподобиться Ломоносову, который, в свою очередь, «подобен» Пиндару. Таким образом, Ломоносов и Пиндар выступают здесь представителями двух альтернативных и равновеликих творческих манер. Двумя членами символического тождества оказываются в «Эпистоле» Ломоносов и Малерб. Появление рядом с именем Пиндара имени его ярого ненавистника свидетельствует о явном влиянии на Сумарокова «Рассуждения об оде вообще».[428] Это не мешает Сумарокову отзываться крайне презрительно о самом Тредиаковском.

Тредиаковскому (Штивелиусу) Сумароков противопоставляет Ломоносова, тем самым лишний раз закрепляя за ним звание если и не первого, то единственно «правильного» российского одописца. В 1748 г., когда была написана «Эпистола», отношения между Сумароковым и Тредиаковским уже были испорчены,[429] а между Сумароковым и Ломоносовым - еще нет. Об этом свидетельствует и тот спокойно-доброжелательный тон, в котором Сумароков говорит о Ломоносове в «Примечаниях на употребленные в сих эпистолах стихотворцев имена»:

«Ломоносов, русский стихотворец, хороший лирик. Петербургской Академии наук и исторического собрания член и профессор химии».[430]