Миф о поэте мифа (стр. 24 )

 

***

 

Прямое обращение к Пиндару мы встречаем уже в самой первой оде Ломоносова, присланной в Петербург из Германии в 1739 г. и посвященной взятию русскими войсками турецкой крепости Хотин:

 

Витийство, Пиндар, уст твоих

Тяжчае б Фивы обвинили,

Затем что о победах сих

Они б громчае возгласили,

Как прежде о красе Афин.

(I, 231-235)[375]

 

«Упоминание Пиндара в Хотинской од, - пишет - <…> несомненно выступает как указание на характер поэтики».[376] С этим утверждением нельзя не согласиться, но существенно и то, что Ломоносов вспоминает здесь об известном факте биографии Пиндара - недовольстве жителей Фив похвалами, адресованными Пиндаром в 474 г. Афинянам. Этот эпизод присутствует в большинстве его жизнеописаний. Ломоносов, тем самым, обращается к Пиндару не только как к абстрактному «эпониму жанра» (или знаку определенной поэтики)[377], но и как к историческому лицу, автору конкретных од на конкретные события.

По мнению Ломоносова, победы русской армии в гораздо большей степени достойны одического парения, чем воспетое Пиндаром мужество Афинских жителей. [378] Таким образом, Ломоносов оказывается как бы в большей степени Пиндаром, чем сам Пиндар, т.к. именно ему, Ломоносову, повезло жить в эпоху, достойную того, чтобы быть воспетой в оде. Все встало на свои места, действительность сравнялась с жанровой посылкой, а объект описания стал наконец адекватен его языку. Здесь Ломоносовым вводится важнейший мотив русской торжественной оды – мотив идеального соответствия времени - жанру. Именно этот мотив лежит в основе ключевой для развития одического жанра в XVIII в. оппозиции «лесть – искренняя похвала».[379]

В Хотинской оде и приложенном к ней «Письме о правилах российского стихотворства» Ломоносов одновременно и следовал за Тредиаковским, и спорил с ним.[380] В «Письме о правилах российского стихотворства» Ломоносов упоминает все ту же «Оду на взятие Намюра» Буало – правда, его внимание сосредоточено на ее метрических характеристиках: Ломоносов рассуждает о преимуществах тонического стиха перед силлабическим и о неумении французов этим преимуществом воспользоваться:

«…понеже, надеясь на свою фантазию, а не на правила, толь криво и косо в своих стихах слова склеивают, что ни прозой, ни стихами назвать нельзя. И хотя они так же, как и немцы, могли бы стопы употреблять, что сама природа иногда им в рот кладет, как видно в первой строфе оды, которую Боало Депрео на сдачу Намура сочинил:

Quelle docte et sainte ivresse

Aujourd’hui me fait la loy?

Chastes Nymphes du Permesse, etc.

однако нежные те господа, на то не смотря, почти однеми рифмами себя удовольствуют».[381]

Критика Ломоносова направлена здесь не только против французов, но и против силлабического девятисложника начальных строк «Оды торжественной о сдаче города Гданска» Тредиаковского.

Как известно, непосредственным ориентиром «Оды на Взятие Хотина» была огромная немецкая ода Гюнтера на мир с Портою (на победы принца Евгения).[382] Именно эту оду приводил в качестве образцовой немецкой пиндарической оды Готшед:

«Unser Günter hätte wohl in dieser Art von Oden ein Meisterstük auf den Prinzen Eugen gemacht».[383]

Мнение Готшеда не могло не быть известно Ломоносову, находившемуся в 1739 г. в Германии.[384] По мнению , Ломоносов, «упоминая Пиндара (в оде Гюнтера Пиндар не назван), мог иметь в виду традицию одической поэзии, представленную его немецким образцом, а не Тредиаковским».[385] Исследователями неоднократно отмечалась, что немецкому мировосприятию, сознанию и языку поэзия Пиндара была гораздо ближе и понятней, чем французскому.[386] Возможно, именно посредничеством немцев в обращении Ломоносова к наследию античного лирика объясняется более глубинный, по сравнению с Тредиаковским, характер сходства его собственной поэтики с поэтикой Пиндара.

В то же время нельзя недооценивать интереса Ломоносова к теоретическому наследию Буало.[387] Будучи в Марбурге, Ломоносов конспектировал трактат Лонгина «О возвышенном» в переводе Буало. Цитату из книги Бытия, которой Буало иллюстрирует понятие истинно Возвышенного (Le Sublime) и которая породила впоследствии большое количество споров и разногласий, как литературно-стилистических, так и философских, Ломоносов не только воспроизводит в «Риторике» 1744 г. в качестве примера риторической фигуры «Представления», но и вводит в текст «Оды на восшествие Елизаветы Петровны…1746 г.»:

 

Уже народ наш оскорбленный

В печальнейшей нощи сидел.

Но бог, смотря в концы вселенны,

В полночный край свой взор возвел,

Взглянул в Россию кротким оком

И, видя в мраке ту глубоком,

Со властью рек: да будет свет.

И бысть! О твари обладатель!

Ты паки света нам создатель,

Что взвел на трон Елисавет.

(VIII, 61-68)

[курсив наш – Т.С.]

 

Введение библейской цитаты в текст оды – явление вообще чрезвычайно редкое и тем более значительное, что с его помощью Ломоносову удается на практике продемонстрировать ту близость пиндарической поэтики поэтике псалмов, указание на которую служило «точкой опоры» всем защитникам Пиндара. Ломоносов делает цитату из книги Бытия означающим центрального аллегорического мотива русской оды – противопоставления нового царствования (света) – старому (темени). Таким образом, Ломоносов, с одной стороны, соотносит события современной российской истории с событиями истории библейской, а с другой – вписывает собственное произведение в литературную традицию, связанную не только с именем Давида, но и с именами Пиндара, Лонгина и Буало.

Лингвостилистическим следствием «пиндаризирования» является у Ломоносова, так же, как и у Тредиаковского, «легализация для высоких жанров элементов, восходящих к церковнославянской литературной традиции».[388] Как бы то ни было, в литературном пространстве, в отличие от пространства географического, и Намюр, и Порта, и Гданск, и Хотин оказываются близкими соседями. В истории русской поэзии наследование Ломоносова Тредиаковскому осуществляется по линии их общей ориентации на Пиндара.

 

***

 

«Ода Марии Медичи» позволила немолодому уже Малербу наконец проникнуть в 1600 г. в Лувр. «Ода на победы принца Евгения» была одной из многочисленных и безуспешных попыток Гюнтера стать придворным поэтом. «Ода на взятие Хотина», отправленная Ломоносовым в Петербург вместе с «Письмом о правилах российского стихотворства», также призвана была воплотить в жизнь придворно-академические амбиции поэта. Карьера Ломоносова складывалась удачно: в 1741 г. он вернулся в Россию, сразу же перевел немецкую оду Юнкера на рождение Елизаветы, а в начале 1742 г. – оду Юнкера на коронование. Два этих перевода из Юнкера и собственная ода Ломоносова на прибытие племянника императрицы Петра Федоровича, изданная Академией, сделали его придворным поэтом.[389]

Условия бытования пиндарической оды в России 40-х гг. XVIII в. XVIII век в России был объявлен. Особым декретом Петр начинал новое летоисчисление. Время в этом новом летоисчислении было насыщено датами - свидетелями случаев и событий. Для фиксации этих случаев Петр издал первую газету, делавшую каждый день уникальным. На фоне единичных случаев происходили события, претендующие на единственность. Петра называли «первым» или «великим». «Великие» правители были и до него: задним числом их объявляли таковыми потомки, - «первым» Петр назвал себя сам, начав тем самым новую эру повторений. Русские одописцы почти никому из смертных не уподобляли Петра, но с ним соотносили всех последующих правителей России. Приход к власти нового правителя трактовался как возвращение старого. Происходило своего рода упорядочивание новизны. Надежда на знакомство постепенно сменилась расчетом на узнавание. Корень «нов» оставался одним из самых распространенных в словаре оды, но к нему все чаще прибавлялась приставка «с». И в новом году, «первому дню» которого посвящалась ода, что-то должно было обязательно произойти снова.

Исключение составляли лишь военные победы или заключение мира[390]. В то же время, например, восшествие на престол являлось событием по-настоящему один раз, а праздновалось как таковое каждый год. В событие начинали играть, неожиданное ожидалось. Две модели времени постепенно совместились, и возник новый годовой цикл - теперь это был светский календарь, и его «красные дни» все-таки иногда сдвигались в зависимости от происходящего во дворце, - но год так же строился по точкам этих праздников, как в Средние Века был размерен днями тех или иных святых.[391]

То же самое происходило и с одой: пресловутая единственность переходила из сферы ее реального бытования в сферу тематики и поэтики. Все знали, что ода обязательно появится - не может не появиться. Все примерно представляли себе, что сейчас услышат.[392] Но между автором оды, ее адресатом и аудиторией существовал своего рода негласный договор: ничего не было до нее и ничего не будет после, ода пишется впервые и на века. На полиграфическом уровне это представление о неповторимости оды как об одной их жанровых характеристик поддерживалось изданием од отдельными брошюрами. До начала 50-х гг. в России отсутствовало само понятие «корпуса текстов». Читатель не мог перевернуть несколько страниц сборника вперед или назад, чтобы сравнить ту оду, которую прочел, с предыдущей или следующей.

писал об установке ломоносовской оды: «Ода Ломоносова может быть названа ораторской не потому или не только потому, что она мыслилась произносимой, но потому главным образом, что ораторский момент стал определяющим, конструктивным для нее. Ораторские принципы наибольшего воздействия и словесного развития подчинили и преобразили все элементы слова. Произносимость как бы не только дана, но и задумана в его оде».[393]

Изолированность оды, которая так же «не только дана, но и задумана» в ней, как и тыняновская «произносимость», снимает с Ломоносова обвинения в том, что к столь несхожим правителям, как Анна Иоанна, Елизавета, Петр III и Екатерина II, он обращал одинаковые похвалы: согласно все тому же молчаливому договору, автор и его читатель (слушатель) относились ко всем уже существующим одам лишь как к арсеналу изобразительных средств, копилке образов. Постепенно был выработан некоторый инвариант торжественной оды, реализация которого в текстах отдельных од варьировалась в зависимости от конкретной прагматической задачи, стоявшей перед автором.